Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева Страница 5

серебряную руду. Местоположение было бы красиво, если бы не вырубили на 50 верст кругом лесов из опасения, чтобы беглые каторжники в них не скрывались: даже кустарники были вырублены; зимою вид был унылый»16. Представим себе эту вырубленную и утопающую в глубоком снегу пустынную местность. Каково было там, особенно на первых порах, двум молодым женщинам, воспитанным в роскоши, привыкшим к легкой, беззаботной жизни?

Мария Николаевна навсегда запомнила маленькие покосившиеся хибарки и «страшную бедность» местного населения.

Деньги, взятые с собой в дорогу, отчасти были сданы коменданту, отчасти розданы особо нуждающимся. Декабрист А.Е. Розен в «Воспоминаниях» обратил внимание на то, что Волконская и Трубецкая зимой 1826–27 года «терпели от холода и голода, что они сами стирали белье, мыли полы, питались хлебом и квасом». Об этом периоде написала в «Записках…» и М.Н. Волконская: «Мы ограничили свою пищу: суп и каша – вот наш обыденный стол; ужин отменили. Каташа, привыкшая к изысканной кухне отца, ела кусок черного хлеба и запивала его квасом»17. Вероятно, отправляясь в Сибирь, такую жизнь ни одна, ни другая даже представить себе не могли.

Путь на каторгу Сергея Григорьевича был не менее трудным, чем у Марии Николаевны, но он был готов к нему, понимал, что ожидает его впереди. Отправлен в Сибирь он был 23 июля 1826 года, из Иркутска его переправили на винокуренный завод, а затем с октября 1826 года он выполнял работу на Благодатском руднике. Рядом с ним трудились С.П. Трубецкой, Е.П. Оболенский, А.З. Муравьев, В.Л. Давыдов, А.И. Якубович, братья А.И. и П.И. Борисовы – осужденные по I разряду. То есть те, кого суд посчитал руководителями, организаторами восстания и активными членами тайных организаций.

Заключенные работали в шахте, вырубали руду под землей. Рабочий день длился с 5 часов утра и до 11 часов, затем с 15 до 17 часов. Через некоторое время их перевели на поверхность разбирать, сортировать и складывать куски руды. Работа была физически тяжелой для заключенных, несмотря на то, что многие были из офицерской среды, т. е. людьми, привыкшими к кочевой и военной жизни. Однако каторжная работа была однообразной, беспросветной – все работающие находились под усиленным надзором охраны.

Там, на руднике, Мария Николаевна получила свидание с мужем, увидела, в каких условиях пребывали заключенные. Помещения, в которых они находились, были тесные, дышать в этих «палатах» было нечем.

Поделиться своим отчаянием бедной женщине было не с кем, муж Екатерины Ивановны Трубецкой находился в таких же условиях. И Мария Волконская начинает писать письма, десятки, сотни писем из Сибири родным и близким людям. К счастью, некоторые из них сохранились. Письма – это и крик души, и попытка разобраться в своих чувствах, и надежда хоть кем-то быть услышанной. Ответные послания шли не менее трех месяцев, поэтому если с очередной почтой письма не приходили, она не знала, что и думать: здоров ли ее маленький сын; как чувствует себя болевшая Софья, сестра ее мужа; вспоминают ли они их, живущих в засыпанной снегом Сибири? В каждом письме Марии Николаевны тревога за мужа и никаких жалоб на трудности своей жизни. От письма к письму раскрывается характер этой удивительной женщины, способной перенести иногда непереносимые трудности.

Это письмо было написано 12 февраля 1827 года:

«Милая и добрая матушка. Я наконец водворена в той самой деревне, где мой обожаемый Сергей; это важно, и тем не менее мое сердце не удовлетворено. Прежде всего, не могу не передать вам, как худо и как болезненно выглядит мой бедный муж. Его здоровье меня беспокоит, ему нужны все мои заботы, а я не могу отдать их ему. Нет, я не оставлю его, пока его участь не будет значительно облегчена… Как ни тяжелы для моего сердца условия, которыми обставили мое пребывание здесь, – я подчиняюсь им с щепетильной аккуратностью»18.

Письмо от 26 марта 1827 года тоже полно беспокойством о здоровье мужа:

«Его нервы последнее время совершенно расстроены и улучшение… было лишь кратковременным, потому что его грудные боли возобновились с еще большей силой. Милая матушка, хоть он и старается скрыть от меня свои страдания, мне было достаточно увидеть его дважды на прошлой неделе, чтобы составить себе ясное представление о них. Судите-ка, что я должна чувствовать, не имея возможности сама ухаживать за ним»19.

Письма от Александры Николаевны, матери Сергея Волконского, которую Мария Волконская называет матушкой, приходили нерегулярно, а иногда и вовсе пропадали в пути. Чтобы понять, на какое письмо пришел ответ, решено было их нумеровать.

Это фрагменты из писем от 21 мая и 2 сентября 1827 года:

«…Положение, в котором я оставила мою сестру и моего бедного ребенка, беспокоит и мучит меня до такой степени, что я не в силах выразить это… Здоровье Сергея по-прежнему довольно хорошо, милая матушка, дай Бог, чтобы и впредь было так же. Вы – единственный предмет его мыслей и разговоров; огорчения, которые он вам причиняет, мучают его больше всего».

В письме, написанном 30 апреля 1827 года, – буря чувств. Шесть недель – и ни одного письма от Александры Николаевны.

«…вы понимаете, милая и добрая матушка, что мое беспокойство о вас, о моем сыне и обо всех ваших дошло до крайнего предела, и Сергей делит мою пытку… В своих предыдущих письмах к вам и к сестре Софье я подробно сообщала вам о здоровье моего бедного Сергея; оно все в таком же положении, то лучше, то хуже. Я была у него сегодня утром; нынче – один из его хороших дней; он выглядел получше, не жаловался, и голос его значительно окреп. Облегчать его душевные страдания – долг сладкий моему сердцу, и будьте уверены – это цель моей жизни»20.

В это время Марии Николаевне всего 22 года – она молода, хороша собой. Всего два года замужем, всего годик ее сыну Николеньке. Заброшенная судьбой в Сибирь, без писем от родных, без известий о сыне… Что же в это время давало ей силы все переносить: и нездоровье мужа, и ужасные бытовые условия, и разлуку со всеми родными людьми?

Она четко определила для себя главное: находиться рядом с мужем, облегчать его страдания, забыв о страданиях своих – это ее долг. В этом выразилась ее русская душа. Она не любила Сергея Волконского пылкой любовью. Но она до боли сердечной жалела его. А разве жалость – не составляющая любви?

И эта жалость, глубокая, всепоглощающая, стала той нитью, что связала их судьбы крепче всяких клятв. Она видела в нем не только мужа, но и человека, измученного болью, одинокого в своей беде. И в этой уязвимости, в