Моцарт - Марша Дэвенпорт Страница 48

Балы в карнавальный сезон были публичными, делалось мало различий в общественном положении, когда весь город (по наблюдениям Майкла Келли) «танцевал до упаду; с приближением карнавала веселье охватывало все концы города; а когда он, наконец, наступал, ничто не могло сравниться с этим блеском. Большие бальные залы во дворце (в Хофбурге; знаменитый Redoutensaal), где проходили маскарады, просторные и вместительные, были полны народа. Я никогда прежде не видел и даже никогда не слышал об анфиладе комнат, где элегантности и удобству придавалось бы большее значение; склонность венских дам к танцам и посещению карнавальных маскарадов была столь решительной, что ничему не позволялось мешать им получать удовольствие от любимого развлечения. Нет, это было бы недопустимо – настолько, что для дам, которых никак невозможно было заставить усидеть дома, имелись специальные апартаменты со всем необходимым, чтобы в случае чего принять роды. Причем мне всерьез рассказывали – и я почти поверил, что на самом деле бывали случаи, когда подобные предосторожности оказывались кстати. Венские дамы особенно славятся своей грацией и умением вальсировать, причем танцуют они без устали. Со своей стороны, я считал вальс с десяти вечера до одиннадцати утра настоящей каруселью, страшно утомительной для глаз и слуха, не говоря уже о худших последствиях».

Вена в 1783 году уже танцует вальс? Да, действительно. Вальс был новейшей разработкой менуэта и вначале танцевался в ритме менуэта. От большинства придворных композиторов ждали, что они снабдят новые оркестры танцевальной музыкой для балов в Редутензале; Вольфганг создавал их в большом количестве, наряду с контрдансами для вечеринок с друзьями, простыми бюргерами. Он сочинял танцевальную музыку в трех вариантах, и каждый являлся предшественником современных танцев: менуэты и «немецкие танцы» в размере три четверти (вторые – иногда и шесть восьмых, в величавом ритме традиционной кадрили) в конце концов привели к знаменитому венскому вальсу. Контрдансы, третья разновидность танцев, которой пользовался Моцарт, в размере две четверти, варианты гавота или польки, стали предшественниками тустепа и, в конечном итоге, фокстрота. Ни они, ни «немецкие» на придворных балах не исполнялись, Когда вальс только появился в результате постепенного изменения фигур традиционного менуэта, он был далеко не «отвратительным» танцем, как величали его противники в Англии начала XIX века. По словам Келли, позы дам были очаровательно грациозны, а мужчины держались элегантно и молодцевато. Сплетения рук не было – это появилось после Французской революции; танец начинался как менуэт и примерно на середине, когда партнеры оказывались лицом к лицу, с поклоном и реверансом, они слегка касались кончиками пальцев талий друг друга и далее продолжали менуэт, величественно ступая в паре, как единое целое. Постепенно танец становился все больше вальсом и все меньше менуэтом. И такой ранний вальс был сумасшедше модным около 1802 года в парижском саду Тиволи, где зрители решили, что это сама изысканность; к 1813 году фигуры в вальсе достигли в Англии такой вольности, что Байрон – кто бы знал, что он пуританин! – разразился своей знаменитой инвективой.

Баронесса Вальдштаттен раздобыла для Вольфганга красивый красный фрак, о котором он ей писал с таким нетерпением; в нем, украшенном причудливыми пуговицами, он сделался постоянной фигурой на улицах и в гостиных Вены. Правда, в его внешности уже сказывались кое-какие последствия длительного сидения за письменным столом. Он был бледен, худ, начинал слегка сутулиться, отчего казался даже несколько ниже, чем был на самом деле. Его врач, д-р Зигмунд Барисани из Всеобщего госпиталя, рекомендовал ему свежий воздух, прогулки и физические упражнения. Врачебные предписания были с готовностью приняты, в результате чего был приобретен бильярдный стол с пятью шарами и двенадцатью киями, моментально ставший центром притяжения для всех композиторов и музыкантов города. Вольфганг несказанно радовался своему бильярду, а также кегельбану, тем более что в обеих играх он обычно выигрывал. В любую минуту он был готов оставить занятия и сыграть, отчасти потому, что не принимал свои труды всерьез, отчасти – имея оправдание: «Доктора велели». Если играть было не с кем, он заставлял Констанцию составить ему компанию или даже играл в одиночестве. Ещё у него выработалась привычка пользоваться конторкой и работать стоя, а вскоре он стал подниматься в пять утра для конной прогулки в парке Аугартен. Он не был отменным наездником, поскольку никогда толком не обучался верховой езде, тем не менее это вошло в привычку, и Вольфганг, втянувшись, стал получать от верховой езды огромное удовольствие. Вообще любил животных, и дома всегда держал – собаку, кошку и, конечно же, птичку.

Вена в те времена, как, впрочем, и в наше время, – это двуединый город: великий центр образования, науки и искусства и при этом магнит для бонвиванов и любителей развлечений. Бок о бок с блистательным придворным обществом процветали прекрасные интеллектуальные семейства буржуазного происхождения, чьи дщери вовсе не стыдились термина «синий чулок» и чьи сыновья были столь же захвачены учением и искусствами, как тавернами и кулисами театров. Таковой была семья Мартинец, где на целых пятьдесят лет обрел свой дом Метастазио, и таковы были семьи Грейнер и Жакен, в которых великие музыканты были приняты в качестве близких друзей, что было бы немыслимо в случае с аристократами. Вольфганг был вхож в эти дома и испытывал особенную привязанность к семье Жакен, где сын Готфрид был его ближайшим другом. Они обсуждали музыкальные произведения друг друга (ибо Готфрид играл и сочинял, как и все дети в подобных семействах), были товарищами по игре в бильярд и собутыльниками за пуншем. Дом Жакенов находился в районе Ботанических садов, в пригороде Ландштрассе. Этот уголок с его цветами и птицами Вольфганг предпочитал всем остальным на свете.

В таких компаниях любимой формой времяпрепровождения были квартетные вечера, сделавшиеся источником для развития истинно великой камерной музыки своего времени. Сам Вольфганг держал открытыми двери своего дома по воскресным утрам, когда он с коллегами и друзьями играли для удовольствия, но для этого приходилось брать плату, как и на балу в его доме, чтобы устроить пунш, который оживлял компанию. Каждый, кто оказывался в подобной роли, поступал так же. На подобных домашних концертах Вольфганг часто встречал «папашу» Гайдна, который вместе с Эстерхази приехал в Вену на зимний сезон. Знакомство переросло в благородную дружбу, уникальную в жизни Вольфганга, и вскоре он почувствовал вдохновение для написания знаменитого цикла квартетов, посвященных Гайдну. В описываемое время он работал над первым, в соль мажор (K. 387).