Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант Страница 48

Русские не очень счастливы вдали от родины. Многие из богатых русских, которым больше не уютно дома, теперь стремятся к нашим берегам или едут в Швецию или Норвегию, Францию или Англию. Но они не довольны, они совсем не похожи на старых эмигрантов, которые бежали от тирании царя. Россия крепко держит всех своих детей. В конце концов им придется вернуться и вместе обо всем договориться, как мы сделали в нашей гражданской войне, как это сделали во Франции…

Погромы против евреев почти прекратились. Антисемитские чувства, как и всякая расовая ненависть, искусственны и требуют искусственной поддержки. С падением монархии и утратой доверия к реакционерам евреи перестали быть отделены по религиозному признаку и получили полноценные гражданские права. Многие из них превосходно проявили себя в организационной работе. Это особенно касалось эмигрантов, которые долго жили в Америке и познакомились с американской эффективностью. Вильям Шатов стал членом знаменитого Военно-революционного комитета, организатором Союза печатников и членом Центрального совета фабрично-заводских комитетов. Недавно сообщали, что он стал губернатором Харькова[285]. Восков[286] стал главой фабрично-заводских комитетов в Сестрорецке; он один из главных основателей этого гениального учреждения. При старом режиме одной из главных причин погромов было скучивание евреев в черте оседлости, что вынуждало их в целях самообороны объединяться против неевреев. Теперь нет абсолютно никакого повода для этих отвратительных представлений, кроме тех, что организованы черносотенцами, стремящимися вернуть царя на трон. Высокое место и уважение, оказываемое Троцкому, свидетельствуют о настоящих чувствах народа.

Из-за ужасного дефицита бумаги в России вместо копеек использовались обычные почтовые марки без клея. Разваливающиеся рублевые купюры приходилось склеивать снова и снова, и в конце концов они стали большой редкостью. Монет не было совершенно. Нам приходилось пользоваться сорока- и сторублевыми купюрами и вести расчеты в кредит, так как у торговцев не было сдачи. В ресторанах, где мы чаще всего обедали, мы либо давали деньги вперед, либо нам доверяли и так.

Когда я читаю нелепые истории о России, всегда вспоминаю опыт корреспондента Evening Post, который прошлым летом плыл вниз по Волге, впитывая атмосферу. Он рассказывал, что однажды днем сидел в маленькой крестьянской избе, записывая свои впечатления. Он написал: «Грубый деревянный стол и лавки – большая миска в центре стола, из которой ест вся семья – женщина и грязный ребенок…» Но тут его прервали: ребенок положил ноги на стол, и мать резко его отругала. «Ты тут не в Америке», – сказала она.

Глава 29

Разговор с врагом

Часто задаешься вопросом, что творится в сознании немцев. В России некоторые из нас могли узнать, как простые германские и австрийские солдаты реагировали на ужасную тиранию, под властью которой они живут. Делегаты двух миллионов военнопленных, которые встречались в Народном комиссариате иностранных дел, настолько пропитались большевистской пропагандой и так основательно распространяли ее среди своих, что всякий раз, когда военнопленный бежал и возвращался в Германию, его две недели держали в карантинном лагере и пичкали литературой, изданной немецким правительством как лекарство от революционной лихорадки. Каждый пленный был вынужден пройти это испытание, прежде чем ему разрешали снова соприкасаться с собственным народом. Никто лучше немецких чиновников не осознает, как сознание рабочего класса способно препятствовать их империалистическим планам.

Прямо из Петрограда я попала в Стокгольм. Не может быть большего контраста – между городом под властью диктатуры пролетариата и королевской столицей, где король в горностаевой шубе восседает на древнем троне.

Стокгольм гудит от интриг. На великолепной террасе «Гранд-отеля»[287], где каждый день высаживают свежие цветы у фонтанов, можно пообщаться с людьми со всех уголков мира. Воздух пропитан заговорами и контрзаговорами. Шпионы Антанты и Центральных держав прячутся по углам. Гости говорят приглушенными голосами, склонив головы и украдкой поглядывая по сторонам.

Я ужинала там с одним дипломатом. Мимо нас прошел высокий мужчина средних лет. Он и мой собеседник холодно посмотрели друг на друга, и дипломат вздохнул.

– Есть вещи, связанные с войной, к которым трудно привыкнуть, – сказал он. – Например, парень, который только что прошел мимо нас, – немец. Я знаком с ним много лет, но я долгое время отсутствовал и только недавно вернулся в Стокгольм. Несколько недель назад он обедал здесь с друзьями, когда я вошел со своей компанией. Не успев опомниться, мы бросились вперед и пожали друг другу руки. Это было крайне неловко, и нас обоих отчитали…

Стокгольм был переполнен. Невозможно было получить номер ни в одной гостинице; я обратилась в американское посольство, и меня пристроили в маленьком пансионе на Кларабергсгатан[288]. Я хотела сказать хозяйке, что уезжаю на следующий день, но она говорила только по-шведски. Знаками я попыталась дать понять, что мне нужен переводчик. Наконец она поняла и, проводив меня в номер, вернулась через несколько минут с молодым человеком спортивного телосложения, который боевито щелкнул каблуками и чопорно поклонился. Он кратко объяснил хозяйке, чего я хотела; по-английски он говорил с едва заметным акцентом. Когда он закончил, хозяйка улыбнулась и вышла, но молодой человек остался стоять посреди комнаты, глядя перед собой. Я ворошила угли кочергой и ждала, пока он уйдет.

Внезапно он подошел ближе.

– Я немец, – объявил он.

Я постаралась не выдать удивления, и наступила неловкая тишина.

– Вы американка, – продолжил он, – конечно, вы меня ненавидите.

– Давайте не будем об этом, – ответила я, отворачиваясь.

– Я должен об этом поговорить! – почти закричал он.

Тогда я впервые внимательно на него поглядела. У него был дикий взгляд; глаза были красными, а лицо осунулось, как от недосыпания. Я знала многих солдат на двух фронтах и уже видела их в таком состоянии. Он был психически болен.

– В чем дело? – спросила я.

– Мне приказано вернуться для участия в наступлении против России.

Наступление началось лишь через несколько дней, и я заметила, что начинаю волноваться.

– Но наступления против России нет! – я перебила его.

– Будет, говорю я вам. Наступление будет, и мне приказано вернуться. Вы должны понять, ненавидите вы меня или нет, что я не пойду. Я не буду воевать против русского народа! – Он расхаживал взад-вперед. – Я полностью опозорен, – сказал он с несчастным видом. – Я умолял отправить меня на французский фронт, но приказ не изменят. Они тупы и возгордились победой. Они хотят, чтобы я пошел в опустошенную страну и расстреливал голодающее население… Я так не могу! Немецкий народ не может быть настолько бесчестным.

– То есть, – спросила я, – вы открыто откажетесь сражаться с русскими?

– Нет, – ответил он в отчаянии. – Я застрелюсь.

Последовало молчание. Мы оба не могли придумать, что сказать.

– Либкнехт, – сказала я наконец, – один из величайших деятелей этой войны. По-моему, гораздо смелее поступить так, как