Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья Страница 48

от руки, – говорил Фостер Уоллес, – я заставляю свой мозг ждать руку». Я же сейчас заставляю свой мозг ждать, пока мой палец ткнет в дырку. Возможно, кое-какие идеи так и не оформились у меня в голове, потому что я слишком надолго останавливался, чтобы нажать на то место, где была клавиша «е». Другие же, вероятно, появились как раз потому, что у меня было больше времени, пока я нажимал на «о». Когда я закончу эту книгу, я уже не буду тем человеком, который ее начал. За два года, что я ее писал, я вернулся в Париж, побывал в Мексике, на Мальте, в Дании, познакомился с одними людьми, отдалился от других, много читал и пережил момент личного катарсиса, о котором расскажу чуть позже. И все эти изменения разбросаны по страницам книги.

На унитазе

Если две отвалившиеся клавиши могут изменить книгу, интересно, насколько на нее может повлиять среда, в которой она была создана.

Только когда в кибуц стали поступать первые роялти от работ Амоса Оза, ему разрешили занять комнату недавно умершей старухи, чтобы заниматься там писательским ремеслом. До этого Амосу приходилось писать в крошечном помещении, где он жил с женой, – комнатке с маленьким туалетом. Оз писал «Моего Михаэля», сидя на унитазе. Это было все доступное ему пространство. Когда он наконец смог писать в собственной комнате, он открыл для себя новую вселенную, и его повествование преобразилось.

Если я думаю о полной противоположности туалету Амоса Оза, первое имя, которое приходит в голову, – Ян Флеминг. В разгар Второй мировой войны, когда будущий создатель Джеймса Бонда работал в британской военно-морской разведке, ему пришлось посетить конференцию на Ямайке. Флеминг влюбился в этот остров и после войны купил там землю, где по его эскизам был построен дом, который он назвал «Золотой глаз». Британский писатель проектировал дом с учетом двух условий: обязательны огромная гостиная и вид на море. На окнах вместо стекол были деревянные жалюзи, которые пропускали ветер и свет. По утрам Флеминг купался в Карибском море рядом с домом, а затем завтракал на крыльце, не теряя море из виду. Только после этого он скрывался в доме на три часа, чтобы писать, а затем снова купался. Это место было настолько впечатляющим, что некоторые коллеги писателя, например Трумен Капоте, просили его разрешения там пожить, чтобы преодолеть творческий кризис.

Я считаю, что экзотика, сопровождающая многие приключения Джеймса Бонда, связана с тем, что они были написаны в доме у моря на Ямайке. В «Казино “Рояль”» Флеминг пишет: «Завтракать Бонд любил плотно. После холодного душа он устроился за столом перед окном и, любуясь солнечным утром, выпил большой бокал апельсинового сока, съел “хэм энд эггз” из трех яиц и запил все двумя большими чашками черного кофе без сахара»[110].

Оз же пишет в книге «Мой дорогой Михаэль»: «Расставшись с Михаэлем, я поднялась к себе в комнату. Вскипятила чай. Четверть часа простояла у керосинки, согреваясь, ни о чем не думая. Я очистила яблоко, что прислал мне Иммануэль из своего кибуца Ноф Гарим»[111].

Не кажется ли вам, что нетрудно догадаться, какой из этих двух фрагментов автор писал на Карибах, дыша свежим морским воздухом, а какой – сидя на унитазе?

Война за пишущую машинку

Приведу еще один пример того, как окружающая обстановка влияет на написание произведения. Когда Ширли Джексон хотела приступить к работе над очередным рассказом, ей приходилось ждать, пока освободится пишущая машинка. Ее муж, критик Стэнли Хейман, пользовался преимуществом по той дурацкой причине, что он – хозяин дома, хотя в писательской одаренности Стэнли явно уступал жене. Пока он печатал, Ширли занималась кухней, домом и четырьмя детьми.

Джексон имела привычку рисовать маленькие юмористические картинки. На одной из них она изобразила себя с одним из малышей, который ухватился за ее лодыжку, и Стэнли, прилегшего вздремнуть. Над Стэнли – его реплика: «Я написал уже три абзаца, и это меня утомило». На заднем плане – драгоценная пишущая машинка. Трудно сказать больше тремя-четырьмя росчерками карандаша.

Только когда муж Ширли стал работать в журнале The New Yorker, у нее появилась возможность дать волю своим творческим способностям. Избавленная от необходимости ждать, пока придет ее очередь сесть за машинку, Ширли писала свободно и спокойно. Но кое-что произошло: Джексон настолько привыкла проводить большую часть дня вдали от своего рабочего инструмента, что научилась целиком продумывать истории в голове. Джексон утверждала, что писатель создает свой текст весь день напролет, постоянно наблюдая за реальностью сквозь тонкий туман слов, находя короткие и емкие характеристики всему увиденному.

Пока Джексон готовила еду для семьи, она мысленно писала. Самая большая вольность, какую она могла себе позволить, – это присесть на кухонную табуретку и сделать краткие заметки. Однажды вечером Ширли и ее муж играли в «Монополию» с друзьями. Затем писательница внезапно встала и ушла в кабинет, где стояла машинка. Менее чем через час Ширли вернулась с рассказом, который утром отправила своему агенту. Перед публикацией в этот рассказ была внесена одна-единственная правка – пунктуационная. Джексон часто говорила, что идея «Лотереи» – возможно, лучшего ее рассказа – родилась во время похода по магазинам. Придя домой, писательница посадила ребенка в детский стульчик, разложила продукты по местам, села за пишущую машинку и сразу напечатала рассказ целиком.

Бесспорно, прозу Ширли Джексон определил именно такой подход к продумыванию историй. Каким могло бы стать ее творчество без мужского шовинизма Стэнли? Конечно, она бы написала больше. Наверняка она создавала бы что-то другое. Но было бы оно лучше или хуже? Мы никогда этого не узнаем.

Иголку втыкаю, говно

Иголку вытягиваю, твою мать

В одной из предыдущих глав мы отмечали, насколько сложными могут быть отношения между писателями из-за эго, соперничества или зависти. Тем не менее любопытна непреодолимая тенденция писателей объединяться – тенденция, которую они проявляли на протяжении всей истории.

В XIX веке французские писатели стали собираться на левом берегу Сены, в районе, известном как Латинский квартал, поскольку на латыни преподавали по соседству в Сорбонне. Именно там родилось понятие «богема». Художники, актеры, музыканты, литераторы, спасаясь от нового буржуазного образа жизни, перебирались в квартиры с низкой арендной платой на rive gauche[112]. Этих творческих людей стали называть богемой. Точно так же называли и кочевых цыган, многие из которых прибыли во Францию через королевство Богемия (оно тогда занимало часть территории современной Чехии) после того, как король