И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков Страница 47

Так Мономах потерял брата, Переяславского союзника. И дружину (чем вскоре воспользуется Олег). Все же вместе князья пустили половцев на Русь. Ныне они растеклись по левобережью, осадив городок торков – Торчевск. Святополк на помощь городку послал новое войско – и 23 июля половцы, применив хитрость с ложным отступлением, разгромили его. Князь сумел увести с битвы буквально несколько человек и закрылся в Киеве. Торчевск пал.

Святополк решил, наконец, искать мира со Степью и начал сватать за себя дочь хана Тугоркана, главного вождя степняков правобережья. Мир был заключен, дани уплачены, князь повенчан.

Через несколько недель Мономаха из Чернигова выгонит Олег.

Олег, севший и на этот раз в Чернигове при помощи половцев, уселся сейчас прочно: все же это была земля его отца, и его здесь привечали. Мономах укреплял Переяславль, чувствуя, что в Степи сейчас идет нечто особенное – она объединяется – и, значит, не будет ему покоя.

Пока, да, не было: Тугоркан ушел на Византию, то ли взяв, что можно, с Киева, то ли не желая обирать зятя. Ему на смену из Степи вышла новая орда, ведомая ханами Итларем и Китаном, и подошла к Переяславлю. Еще не особенно укрепленному, почти не имеющему войска, оставленному всеми союзниками на произвол своей порубежной судьбы (вот только бы Киев мог помочь, но дважды разгромленный Святополк сидел без сил и без воинов).

Подойдя, степняки потребовали великих даней за мир, т. е. за жизнь и неразграбление. Но были готовы получить и отказ, уверенные, что ныне город взять не очень сложно. Правда, золото взять сразу было бы лучше, чем искать его по пепелищам, поэтому и не прервали они переговоров, когда Мономах объявил им, что столько, сколько они просят, у него нет и надо за этим слать в Киев. Пока же он готов дать залог – сына. Маленький Святослав уехал к половцам, а оттуда в город приехал хан Итларь как посол, почти уже как владыка, но и как почетный равноценный с сыном князя заложник.

Из Киева прибыл гонец: Тугоркан был разбит греками, у Итларя и Китана, стало быть, войска не очень много, но Святополк ничем не может помочь – нет ни людей, ни денег. Все предстояло решать и вершить на месте. Собственно, выход был только один, и Мономах дождался, когда его предложат ему, и лучше, чтобы не свои, а пришлый, дружинник из Киева. Столичный посланец, умело подталкиваемый на нужные слова, их скоро произнес: надлежало перебить небольшую орду половцев и в городе, и у его стен, не надеясь, что с ними можно договориться, и не боясь, что в ответ на это последует немедленный набег-расправа Степи. Единственная сложность была в заложнике, его решили украсть.

Совесть же Мономах успокоил свою быстро – да, он нарушит свою клятву, которой он обещал безопасность хану-послу, но разве тот сам не нарушил ее, забыв о мире, заключенном между половцами и Русью? Да и если он даже будет проклят, но спасет город – что перевесит для него на весах его собственной совести?

Ночью, на 24 февраля 1095 года, несколько дружинников, одетые как половцы, и торков, знавших половецкую речь, вышли из-за тихо приотворенных городских ворот в темноту. К лагерю степняков. Их вел киевский гонец Славята, сам и предложивший этот план. Охрану заложника взяли кинжалами – по горлу, в сердце, под лопатку, так что не было ни вздоха, ни крика. Вскинувшемуся Святославу заткнули рот ладонью и велели быстро надеть степной наряд. Он в сопровождении нескольких торков двинулся к крепости, а в это время Славята захлебнулся волчьим лаем. По этому сигналу городские ворота открылись и оттуда ринулась вся мономахова рать. Отбившие княжича дружинники, не дожидаясь подмоги, ринулись к шатрам Китана – Славята вытащит хана из его полумрака и зарубит на снегу.

Люди Китана в эти мгновения гибли, как срезается пшеница острым серпом, – хорошие воины в седле, пешими они дрались плохо.

К тому же любили биться с охваченным паникой противником. Ныне она охватила их. Не понимая со сна, где друг, где враг, путаясь в одежде и ища лошадей, они падали и падали десятками и десятками.

Лишь несколько воинов убежит в зимнюю степь – себе на муки, голодному зверью на радость.

В город не донеслось ничего. Вернее, в ту его часть, где поселили еще и предусмотрительно напоенных половцев. Утром их позвали на завтрак, после чего их должен был принять Мономах: степняков закрыли в большой избе и расстреляли через отверстия в потолке, специально проделанные.

Теперь должно было ждать ответа из Степи – там не могли бы забыть о гибели своих вождей. Ждать, сидя в своих городах и надеясь, что сумеешь отбиться от врага, или – как надумал сейчас Мономах – не ждать, но пойти к половцам в гости. Он так и предложил Святополку, который, прознав об избиении степных послов, привел брату свою дружину в помощь. Обещался помочь и Олег, но не пришел, да и не до походов ему было – он принимал чудом спасшегося сына Итларя, с малым народом убежавшего из-под Переяславля.

Киевский князь в конце концов согласился – и русская рать растаяла в мглистой метельной круговерти зимней степи. Войско скрытно подошло к первому половецкому стану – и упало на него. И вновь ночной пеший неожиданный бой оказался не для кочевников – большая их часть легла под русскими мечами, лишь малая пробилась к лошадям и ушла в соседний лагерь, бросив семьи и добро на произвол победителя.

Войско князей пошло по следам этих счастливцев и ударило по очередному лежбищу половцев. И вновь многие погибли, немногие спаслись, бежав к соседям. И снова шли по этим, кое-где пятнанным кровью следам. И так несколько раз. Пока в округе не осталось ни одного половецкого лагеря, пока не устали дружинники, и Мономах холодным умом не решил: хватит. Теперь можно и уходить, не стоит так долго испытывать удачу. Из Степи пошли сотни и сотни пленников, десятки и сотни телег с добычей-добром, все то, что некогда Степь вывезла от своих соседей или приобрела в других местах в обмен на вывезенное.

Князья же решили закончить дело с ханами-послами и потребовали у Олега Черниговского