«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд Страница 47

В Песни Второй, переходя непосредственно к теме исследования пропасти смерти, Шейд замечает:

Беда не в том, что нам снится слишком необычайный сон

А в том, что мы его не можем сделать

Достаточно невероятным: все, что можем мы

230 Придумать, это только домашнее привидение.

В Песни Третьей он видит недавнюю смерть Хэйзель в свете своего более раннего знакомства с «I. P. H.»:

Это безвкусное предприятие кое-чем помогло мне.

Я понял, чтó надо игнорировать при моем обследовании

Смертной бездны. И когда мы потеряли наше дитя,

Я знал, что не будет ничего: никакой самозваный

Дух не коснется клавиатуры сухого дерева, чтобы

650 Выстукать ее ласкательное имя; никакой призрак

Не встанет грациозно, чтобы нас

Приветствовать в темном саду, близ карии.

Говоря о возможности того, что Хэйзель пережила смерть, обернувшись традиционным призраком, фантомом, тенью, Шейд предстает агностиком, в его словах чувствуется оттенок пренебрежения, но в конце Песни Четвертой он уже уверен в том, что между упорядоченностью его стиха и его вселенной есть гармония и что Хэйзель «где-то жива». Шейд выглядывает из окна, видит тень Сибиллы возле карии и замечает «темную» бабочку «ванессу» с «алой перевязью», выставляющую «напоказ чернильно-синие кончики крыльев, крапленные белым», – деталь эта перекликается как с красными полосками на крыльях свиристеля, так и с белыми бабочками, становящимися бледно-лиловыми в тени карии Хэйзель (строки 55–56). Привлекая в качестве доказательства эти знаки, Шейд утверждает присутствие замысла даже в том, что кажется произвольными приметами убывающего дня.

Vanessa atalanta

Акценты, которые Шейд делает на саде, карии Хэйзель, бабочках, обнаруживающих или меняющих окраску в свете заходящего солнца, на тенях, оттенках, иллюзиях и призраках, становятся все более важными при каждом перечитывании. Особенно впечатляет появление бабочки, играющей вечером на грани света и тени, сразу же после того, как Шейд заканчивает поэму, и за мгновение до его гибели.

Уже в ходе первого прочтения романа мы чувствуем дух тайны в описании бабочки Vanessa atalanta[34], беззаботно порхающей вокруг Шейда за мгновение до рокового выстрела. Когда векторы времени сочинения поэмы и времени ее нарратива пересекаются в финале «Бледного огня», Шейд ищет взглядом жену («Где ты? В саду. Я вижу / Часть твоей тени близ карии») и замечает, как

Темная ванесса с алой перевязью

Колесит на низком солнце, садится на песок

И выставляет напоказ чернильно-синие кончики крыльев, крапленные белым.

Завершив поэму, Шейд направляется с Кинботом, несущим рукопись под мышкой, к дому Гольдсворта. Вот как об этом повествует Кинбот:

Строки 993–995: Темная ванесса, и т. д.

За минуту до его смерти, пока мы переходили из его владений в мои и начали пробираться вверх промеж можжевельника и декоративного кустарника, бабочка «красный адмирал» с головокружительной быстротой стала вертеться вокруг нас, как цветное пламя (см. прим. к стр. 270). Раз или два до этого мы уже замечали тот самый экземпляр, в то же самое время, на том же самом месте, там, где низкое солнце, найдя проход сквозь листву, расплескивалось по коричневому песку последним сиянием, меж тем как вечерняя тень покрывала остальную часть дорожки. Глаз не мог уследить за быстрой бабочкой в солнечном луче, то вспыхивавшей, то исчезавшей и вспыхивавшей вновь, почти пугая подражанием сознательной игре, которая достигла кульминационного пункта, когда она опустилась на рукав моего восхищенного друга. Она снялась опять, и в следующее мгновение мы увидели, как она резвится в упоении беззаботной быстроты вокруг лаврового куста, то и дело присаживаясь на лакированный лист и соскальзывая вниз по срединному желобку, как мальчик по перилам лестницы в день своего рождения. Затем прилив тени дошел до лавров, и великолепное бархатно-пламенное создание растворилось в нем.

Даже читая это примечание в первый раз, мы чувствуем, что оно заключает в себе некое обещание или предвестие – и в силу того, что приписывает умственные способности бабочке, и в силу необычных цветовых эффектов светотени, и в силу того, что бабочка словно пытается удержать Шейда за рукав и не дать ему войти в сад Гольдсворта или воздать хвалу его только что завершенному шедевру («она резвится в упоении беззаботной быстроты вокруг лаврового куста, то и дело присаживаясь на лакированный лист и соскальзывая вниз по срединному желобку, как мальчик по перилам лестницы в день своего рождения»). Элвин Кернан так суммирует впечатления от этого примечания: «Читатель неизбежно реагирует на появление этой бабочки – причем едва ли не так, как Шейд отреагировал на белый фонтан, – появление ее за мгновение до его смерти и содержащиеся в этом описании словесные ассоциации с тенью и увенчанным лаврами поэтом несут в себе знак присутствия некой трансцендентальной силы, действующей в соответствии с обстоятельствами человеческой жизни»2. Пусть изложение Кернана несколько избыточно по сравнению с нашим непосредственным впечатлением, но следует признать удивительным то, что, ввиду надвигающейся гибели Шейда, появление бабочки должно казаться и все-таки не кажется дурным предзнаменованием.

Как бы то ни было, куда ведет нас это появление? Через четыре страницы – даже во время первого чтения мы чувствуем, что это должно случиться в любой момент, – Шейд сражен пулей, и человеческая драма перевешивает случайное появление бабочки. Однако всякий раз, возвращаясь к этому примечанию с чуть более глубоким осознанием связей «бабочка – кария – тень – призрак» внутри поэмы, мы ощущаем, как напряжение в этом месте возрастает. И все-таки ощущение это никуда не ведет. Что-то это напоминает, не так ли?

Конечно! Слоги «пада ата… улок…» в «Зачарованном амбаре» тоже несли в себе заряд обещания с самого начала, хотя обещание это вскоре, как могло показаться, было охлаждено скептической иронией. Однако и когда мы расшифровали послание тетушки Мод, нам казалось, что оно никуда не ведет. Пожалуй, нам следует вернуться к нему.

Хотя мы встречаемся с Хэйзель не так уж часто, мы видим, что персонаж этот постоянно ассоциируется с паранормальным: полтергейстом, который беспокоит ее после смерти Мод и кажется отражающим черты личности покойной, а также «кружком бледного света», который, как выясняется, передает Хэйзель послание от тетушки. Однако и полтергейст, и призрачный свет леденят кровь Хэйзель, кажется ей чем-то гнетущим, досадно непоследовательным и бессмысленным в своих действиях.

В отличие от Хэйзель, мы можем не только прочитать световое послание в амбаре (намек на грядущую гибель Шейда), но и должны непременно уловить любопытный тройной проблеск