Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер Страница 47

Нас становилось все меньше и меньше. Однажды начальница пункта выдачи белья подошла ко мне и сказала, что прачечную закрывают. Я знала, что это значит: всем нужно покинуть лагерь.

Все, что не забрали до определенного времени, передали русским, то же относилось к белью. У меня уже была куча, и оно больше никому не требовалось.

Я начала раздавать постельные принадлежности и полотенца для рук всем друзьям. Несколько махровых полотенец из Терезиенштадта сохранились до сих пор. Я использую их, чтобы сушить свитера.

Каждый вечер мы с Адольфом ходили гулять. Отдыхать всегда садились на одну и ту же скамейку в том секторе города, который раньше был закрыт для нас. Время летело быстро, наступило начало июня. На улице приятно и тепло. Наше первое лето на свободе.

Иногда мы покидали лагерь, чтобы прогуляться по полям. Местность вокруг Терезиенштадта была холмистой и почти невероятно прекрасна. Часами мы бродили между полями и фруктовыми садами. Время от времени проходили мимо крестьянских дворов. Те выглядели пришедшими в упадок и заброшенными. Некоторые пустовали, в других жили только старики, женщины и дети. Во время войны почти всех трудоспособных мужчин отправили на фронт или на принудительные работы, а сразу же после окончания войны началось изгнание судетских немцев. Многие дома стояли пустыми, хозяева разбежались. Поля опустели, поскольку не осталось никого, кто мог бы их обработать.

Однажды мы отправились в Лейтмериц, примерно в часе ходьбы от Терезиенштадта.

По дороге проходили мимо огромных клубничных полей, полных спелых ягод. Никого не увидев, мы направились к ближайшему дому.

Дверь открыла крестьянка.

– Можно ли собрать корзину клубники? – спросил Адольф по-чешски.

– Мы заплатим, – сказала я, протягивая женщине купюру.

Мы как раз получили немного денег. Крестьянка помотала головой.

– Берите сколько хотите.

Мы собирали ягоды, пока корзина не наполнилась, а после просто продолжали собирать. И ели клубнику, пока не закончилось место в желудках.

В другой раз я вышла из лагеря одна. Путь мой лежал через небольшой городок, каких было много вокруг Терезиенштадта. Царила летняя тишина, на улице никого, даже небольшая рыночная площадь лежала, словно вымершая. На ее краю стояло дерево, к которому был прислонен велосипед. Велосипед! Он очень пригодился бы мне. До лагеря далеко, и я устала. Я быстро решилась: села и поехала обратно в Терезиенштадт. Угрызений совести не было. Все так поступали. Мы присваивали себе вещи, когда находились за пределами лагеря. Время нас научило: если тебе что-то нужно и есть возможность это получить – бери, твое! У нас так много отняли, теперь берем мы!

Почти не осталось магазинов, которые не были бы полностью разграблены. Их двери открыты, внутри только пустые полки. То, что не разграбили проходившие войска, брали убегавшие люди.

Однажды Арнольд Киршберг вернулся с прогулки с рулоном ткани под мышкой – красивая белая хлопчатобумажная ткань в оранжевый горошек. Кроме того, он взял где-то бутылку бренди.

– Это я освободил, – гордо объявил он, подняв бутылку жестом триумфа. Половину ткани отдал мне. Там хватало на одно платье.

– Остальное – для моей жены, – объяснил он.

Где была его жена, он не знал. Как и то, увидятся ли они когда-нибудь снова. В Освенциме пару разлучили, и он не знал, жива ли она. Ее звали Марго, как и меня.

Мы слышали, что в оккупированной американцами зоне должны быть созданы лагеря для тех, кто готовился к эмиграции или еще не знал, куда отправиться: DP-Camps. DP – обозначение перемещенных лиц, людей, которых выселили и которые нигде не были желанными. Сюда относились и мы с Адольфом. Не на своем месте – вот что я действительно чувствовала. Мне было 24 года, и я понятия не имела, что делать. Отправиться к тете Джетти в Бразилию я собиралась лишь в том случае, если не останется другой возможности. У Адольфа все было иначе. В США у него жила сестра, которую он очень любил. Хотя и не знал, как у нее дела, жила ли она по старому адресу.

Наступили последние дни в Терезиенштадте. Вскоре нас поместят в лагерь для перемещенных лиц. И тогда нужно будет окончательно решить, куда хотим отправиться.

Однажды вечером мы снова сидели на нашей скамейке, когда Адольф спросил:

– Ты можешь представить себе жизнь со мной?

Он хотел жениться на мне. Женитьба означала влюбленность – так я всегда думала. Влюблена я была в Филиппа Левина. Влюблена настолько, что не могла уснуть, была счастливой и несчастной одновременно. Теперь я не была ни счастливой, ни несчастной. Просто застыла. Была ли я влюблена в Адольфа? Мне все еще требовалось время, чтобы признаться себе в подобных чувствах, чтобы снова стать человеком. Чувства были для меня связаны лишь с болью, с воспоминаниями.

Адольф чувствовал то же самое. Возможно, эта боль сделала нас друг к другу ближе, чем любовь. Мы вместе пережили освобождение.

Мы стремились к жизни, к нормальной жизни. Хотели работать, что-то создавать. Снова хотели ощущать безопасность, защищенность, все то, что потеряли. Я хотела попытаться восстановить потерянное вместе с Адольфом.

И сказала «да». Он подарил мне обручальное кольцо своего отца. Обручальные кольца – единственные драгоценные украшения, которыми можно было владеть в Терезиенштадте. Адольф носил кольцо постоянно и таким образом сохранил его на протяжении всего пребывания в лагере. Я надела кольцо. И больше никогда не сниму.

– Я хочу жениться как можно скорее, – сказал Адольф. – Еще здесь. Хочу уехать из Терезиенштадта с тобой, мы будем как муж и жена.

26 июня, ровно за день до того, как последний раввин покинул Терезиенштадт, нас обвенчали по еврейскому обряду.

Церемонию провел раввин Нойхаус. Вместо хупы четверо наших друзей держали над нами талит в качестве свадебного балдахина. Вина не было, так что Арнольд вручил нам бутылку бренди, которую «освободил» во время одного из набегов на окрестности. К сожалению, сам он не смог прийти на свадьбу, потому что снова заболел. Вместо этого одолжил собственные брюки Адольфу, брюки которого были уже сильно изношены, и пояс. Свадебное платье я сшила сама за последние несколько дней – из той самой оранжево-белой ткани в горошек.

Традиционно на еврейской свадьбе жених должен разбить стакан. Поскольку стакана не было, мы завернули старую фарфоровую чашку в кусок ткани. Адольф наступил, и та