Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева Страница 46

Удрученный своим горем, Михаил Александрович добавляет, что «здоровье друга моего жены очень расстроилось». В письмах друзьям М.А. Фонвизин обязательно добавлял несколько слов о жене, ее здоровье, передавал от нее приветы. Супруги Фонвизины к этому времени прожили вместе почти тридцать лет, но к прожитым годам относились по-разному. Михаил Александрович любил жену, и для него их семейный союз был счастьем даже на фоне тяжелых каторжных лет. Для Натальи Дмитриевны этот брак был только исполнением долга жены, она уважала мужа, во многом не понимала его, но ссылку пережить помогла.

Иван Александрович, брат Михаила Фонвизина, принимавший участие в воспитании старших сыновей и желавший, чтобы дети познакомились со своими родителями, конечно, был потрясен их гибелью. Он понимал, как трудно было такую утрату пережить брату и его жене и решил добиться разрешения навестить их в Тобольске. Встреча братьев произошла через год. Старший брат заметил, как постарел Михаил, как плохо он выглядит. Иван Александрович понял, что надо хлопотать о разрешении переезда семьи Фонвизиных в Россию. В 1853 году император Николай I подписал разрешение на возвращение Михаила Александровича из ссылки. Семье разрешено было поселиться в усадьбе Марьино Бронницкого уезда.

Фонвизины были обрадованы: годы каторги и ссылки для них закончились. Они стали думать, когда перебираться на родину и как это сделать. Но радость и горе в последние годы жизни Михаила Александровича всегда находились рядом. Неожиданно пришло известие, что Иван Александрович тяжело заболел. Ни минуты не раздумывая, младший брат спешно поехал в Москву, но застать брата живым ему не удалось.

Наталья Дмитриевна, болевшая после известия о гибели сыновей, поняла, что надо собирать вещи и ехать к мужу. В мае 1853 года, как вспоминала М.Д. Францева, все они, с домочадцами, с приемными детьми отправились в путь. «Мы выехали из Тобольска утром в трех тарантасах, нагруженных доверху… разместившись таким образом: Наталья Дмитриевна со мной и жандармом на козлах в одном, в другом няня с детьми, а в третьем прислуга с багажом»44.

Возвращаясь из Сибири на родину, Фонвизина написала в дневнике: «На Урале остановились у границы европейской, означенной каменным столбом. Как я кланялась России, въезжая в Сибирь на этом месте, так поклонилась теперь Сибири с благодарностью за ее хлеб, соль и гостеприимство. Поклонилась и Родине, которая с неохотою, как будто ровно мачеха, а не родная мать, встречала меня неприветливо. Продолжая путь, все более и более разочаровывалась насчет отчизны. Не такою я знала ее, не такою думала встретить».

Конечно, более чем за 25 лет разлуки Россия изменилась, но не настолько, чтобы ее трудно было узнать. Изменилась, скорее, Наталья Дмитриевна. Четверть века прожив в Сибири, она привыкла не только к суровому климату, она привыкла к открытым и радушным сибирякам, привыкла к друзьям-декабристам, к постоянному общению с ними. В России, вероятно, и ее уже забыли, и она не знала, как встретится с когда-то знакомыми людьми. Начинать жизнь, когда тебе уже под 50 лет, трудно и поздно.

К Москве, наконец, подъезжала Наталья Фонвизина с особым чувством: она не видела столицу 26 лет. Когда она уезжала в Сибирь, ей было 22 года; были живы родители; были живы ее маленькие сыновья. Теперь ей исполнилось уже 48 лет, за плечами остались потери и трудности. Впереди ждала жизнь с пожилым, больным мужем, каждодневный уход за ним. Что она могла ожидать от своей жизни, промелькнувшей, как птица за окном кареты? И все же годы ссылки закончились… Она подъезжала к Москве.

Однако в столице Фонвизиным пожить не дали: последовало предписание отправиться в имение Марьино. В этом имении Михаил Александрович родился, здесь прошло его детство. Но круг замкнулся. Его не стало в 1854 году. М.А. Фонвизин ушел из жизни в 67 лет. В Марьино его и похоронили.

А что же Наталья Дмитриевна? Она отдала дань памяти мужу, на некоторое время уехала в свое костромское имение, затем вернулась в Москву. В ней было еще много неизрасходованных сил, много несбывшихся надежд. Она почувствовала себя свободной от всех прежних обязательств, связывавших ее долгие годы. Наталья Дмитриевна купила дом на Садовой улице и в 1857 году неожиданно вышла замуж за Ивана Ивановича Пущина, друга ссыльных лет. Женщина ощутила себя снова молодой и в ответ ждала сильного, молодого чувства от Пущина. Странным был этот небольшой период ее жизни. Она сменила стиль в одежде, стала одеваться в светлые и ярких тонов платья, чем удивляла людей, давно ее знавших. В своем доме она принимала гостей, веселилась, как бы пытаясь добрать у жизни то, чего была лишена. Свое настроение она хотела передать мужу, но И.И. Пущин не этого ждал от нее. Он желал спокойных, теплых отношений, кроме того, он чувствовал, что болен, и беспокоился за судьбу своих детей, рожденных в Сибири и не принятых его родней.

Портрет Натальи Дмитриевны Фонвизиной (1803/5–1869), урожденной Апухтиной, во время жизни в Тобольске.

Художник М.С. Знаменский. Последняя четверть XIX в.

Наталья Дмитриевна добилась того, чтобы дети Пущина были узаконены и имели все права; она помогала мужу вести дела артели, образованной в Читинском остроге и продолжавшей свою деятельность и тогда, когда срок каторги и ссылки декабристов был закончен. Имея значительные средства, Наталья Дмитриевна перечисляла в артель крупные суммы. Получив большое наследство, она объезжала свои многочисленные имения и пробовала освободить крестьян от крепостной зависимости, о чем мечтал Михаил Александрович Фонвизин, но это оказалось ей не по силам. Этот период бурной деятельности и жизни, полной новых надежд на новое счастье, быстро закончился. Иван Иванович скончался в 1859 году и был похоронен в Бронницах, недалеко от могилы М.А. Фонвизина.

Кажется, по письмам Н.Д. Фонвизиной, по воспоминаниям декабристов, где упоминается о ней, о жизни этой незаурядной женщины многое известно. Многое, но далеко не все. В глубине ее души было то, что она не открывала никому и хранила в себе и для себя. Однако это тайное глубинное, «свое», вероятно, беспокоило, мучило женщину.

В 1865 году она поехала в Киев, посетила Киево-Печерскую лавру, затем съездила на могилы своих сыновей в Одессу. В это время у Натальи Дмитриевны возникло желание откровенно рассказать о своей внутренней жизни, о самом сокровенном, что хранилось в ее душе.

Возвратившись в имение Марьино, она стала писать. Строки трудно давались ей, она уничтожала