2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков Страница 46

Но больше всего поражала меня чистота его глаз, их блеск и пристальность. Блеск усиливался от толстых, небольших стекол пенсне без оправы. Стёкла были очень яркие, как будто сделанные из хрусталя”[501], – писал об Ильфе времен работы в “Гудке” Константин Паустовский.

Летом 1925-го Ильф ездил в Среднюю Азию. Побывал в Ташкенте, в Самарканде. Тогда и начал записывать свои впечатления, отдельные мысли и наблюдения.

“Коровы тигровой масти”.

“Перовск встретил нас ночью, полной и черной, девочками в прошлогодних батистах и целой картой звездного неба”.

“Дервиш – оборванный, висят плетками длинные, черные, сверкающие волосы”.

“Молодые узбеки с несколько излишним усердием обходят закон пророка и хлещут пиво”.

“Москва и Самарканд. Сходство этих двух городов совершенно неожиданно. Самаркандцы (так же, как и москвичи) не знают города, в котором живут”.

“Как забыть Самарканд, твои черные вечера, твои пирамидальные тополя, немого нищего, целующего поданную медную монету”.[502]

Это было начало его знаменитых впоследствии “Записных книжек”. И начало будущих романов Ильфа и Петрова.

Петров на четвертой полосе

Евгений Петров пришел из армии осенью 1926-го. Вернуться в редакцию “Красного перца” он не мог – журнал закрылся.[503] С новой работой помог, как всегда, старший брат.

Из воспоминаний журналиста Арона Эрлиха:

“Однажды на улице я встретил Катаева с неизвестным мне молодым человеком.

– Познакомься, – сказал мне Катаев. – Женя, мой брат! Он только что вернулся из армии, отслужил свой срок, – объяснял «Старик Саббакин». – Как думаешь, устроим мы его правщиком в «Гудок»?.. Он уже кое-что напечатал, в «Красном перце» работал, в «Крокодиле»…

Очень молодой, высокий, черноволосый, со смуглым, красивым лицом, человек, по-штатски склонив чуть-чуть голову, но по-военному выпрямившись всем корпусом, выжидательно смотрел на меня.

– Еще один Катаев? Скажут, семейственность! <…>

– Ничего, я буду подписываться «Петров»”.[504]

Через несколько дней Евгений пришел во Дворец труда, поднялся на второй этаж, где размещалась редакция “Гудка”, вошел в кабинет четвертой полосы. Там за “длинными редакционными столами сидели самые веселые и едкие люди в тогдашней Москве – <…> Илья Ильф, Олеша, Булгаков и Гехт. Склонившись над столами, они что-то быстро писали на узких полосках газетной бумаги”.[505] Иван Овчинников, пожилой человек “с детским, старательным почерком”[506], руководил. На завтрак он почему-то всегда ел сырую репу или морковь. Евгений Петров запомнит эту деталь (“Овчинников со своей репкой”[507]) и подарит эту репку одному из героев “Золотого теленка”: “Ровно в двенадцать часов Александр Иванович отодвинул в сторону контокорректную книгу и приступил к завтраку. Он вынул из ящика заранее очищенную сырую репку и, чинно глядя вперед себя, съел ее”.[508]

В кабинете висела стенная газета “Сопли и вопли”, где сотрудники наклеивали ляпсусы из советских газет, образцы штампов и халтуры. Это не только позволялось, но и официально поощрялось – самокритика: “Игнат действительно плевал с ожесточением и лез с горя от своей малограмотности на печь”[509] и т. п.

Посетителей могли встретить ледяным молчанием или насмешкой. Даже редактор “Гудка” “без особой нужды не заходил в эту комнату”, потому что только “очень находчивый человек мог безнаказанно появляться в этом гнезде иронии и выдерживать перекрестный огонь из-за столов”[510], – вспоминал Константин Паустовский. “Попадавший в эту атмосферу человек сам начинал острить, но главным образом был мишенью для насмешек”[511], – писал Евгений Петров.

Насмешки не избежал даже Исаак Бабель, заходивший в редакцию “Гудка”.

“– Творятся неслыханные дела! <…> Из Одессы прибыл выдающийся писатель Пересыпи и беззаветный красный конник Исаак Ги де Бабель Мопассан!”

Бабель, протирая свои круглые очки, “осыпаемый градом острот, невозмутимо спрашивал:

– Ну что? Поговорим за веселое? Или как?”[512]

Вообще-то в комнате четвертой полосы работали тогда только четыре сотрудника: Юрий Олеша, Илья Ильф, Михаил Штих и Борис Перелешин.[513] Катаев, Эрлих, Булгаков, Петров были закреплены за другими отделами. Евгений Петров числился в профсоюзном отделе[514], но печатался, как и Булгаков, и Катаев, именно на четвертой полосе “Гудка”. Поэтому их часто называют сотрудниками четвертой полосы.

Жизнь редакции “Гудка” в мемуарах Паустовского, Гехта, Штиха, Овчинникова, Эрлиха и даже в мемуарной прозе Катаева бесспорно идеализирована. Но как иначе? Молодость, относительно сытые и веселые времена нэпа – жизнь казалась прекрасной.

В сохранившихся дневниках картина совсем другая.

В дневнике 1923 года Булгаков называл свою жизнь “сумбурной”, “быстрой” и “кошмарной”. “К сожалению, я трачу много денег на выпивки, – записывает он 25 июля. – Сотрудники Г<удка> пьют много. Сегодня опять пиво”.[515] Катаев в “Алмазном венце” пишет о пиве и портвейне. Евгений Петров в набросках к воспоминаниям об Ильфе записал: “Как пили пиво”. “Как «Гудок» приветствовал первый день продажи водки”.[516] Он не развил этой темы, не рассказал, как же все-таки “приветствовали”, но само упоминание – примечательно.

Евгения Петрова, который со времен работы в угрозыске привык к дисциплине, удивляли либеральные порядки в редакции: “работать начинали только часа в два, и то после долгих понуканий”[517], – но вошел он в этот мир быстро и легко. Тем более здесь работал его друг, “чрезвычайно насмешливый 30-летний человек в пенсне с голыми маленькими и очень толстыми стеклами, толстым кривым, поднятым кверху носом, скошенным вбок подбородком и с румянцем на скулах”.[518] Евгений старался не уступать другу и стал усердным собирателем материалов для выставки ляпов “Сопли и вопли”.

“Он входил к нам в комнату с комически таинственными ухватками школьника, который несет в ладонях, сложенных лодочкой, редкостного жука, – вспоминал Михаил Штих. – И «жук» выдавался нам в замедленном, церемониальном порядке, чтобы хорошенько помучить ожиданием”.[519]

Казалось, после армии силы Петрова удвоились. Он нагонял упущенное время. За 1927 год Петров напишет в несколько раз больше, чем за три предыдущих года. Именно к 1927-му относятся слова Катаева о необыкновенной трудоспособности и плодовитости Петрова. За год он выпустил даже три маленьких сборника собственных рассказов: “Радости Мегаса” (1926), “Случай с обезьяной” (1927), “Без доклада” (1927).

Что Олеша-Зубило выпускал уже свои сборники, само собой разумеется, – Зубило был звездой. Но Петров-то пока что нет!..

“Растратчики”

1926 год. В десятом-двенадцатом номерах журнала “Красная новь”, одного из самых авторитетных литературных изданий того времени, Валентин Катаев напечатал новую повесть “Растратчики”. Для него это был настоящий прорыв. Катаев работал над ней полгода. Дольше (целых два года)