Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер Страница 45

– Сестра, сестра!

Мы приносили воду и пытались мыть людей, как могли. А могли мы сделать только это. Единственное, на что я была способна, это сказать: «Не бойся». Я повторяла это снова и снова, чтобы утешить их, просто чтобы сказать что-нибудь вроде: «Здесь вам больше не нужно бояться».

На чердаке я провела много дней и ночей. Как только появлялось несколько свободных часов, я продолжала поиски Арнольда Киршберга, но нигде не нашла и предположила, что он среди больных брюшным тифом. Болезнь быстро распространялась. Надвигалась эпидемия, поскольку лишь через несколько дней этих больных отделили от других.

Адольф, который в детстве переболел брюшным тифом и поэтому был к нему невосприимчив, вызвался работать в изоляторе. И там он не нашел никаких следов.

Наконец Арнольд сам нашел меня. Внезапно он появился на чердаке, все еще тощий, как жердь. Кто-то дал ему брюки и куртку. В его глазах теперь был не только голод. В них снова появилась какая-то жизнь. Только теперь я по-настоящему узнала его.

Мы впервые заметили это по поведению эсэсовцев. Напуганные солдаты бегали по всему гетто. Они грузили свое имущество на грузовики, которые оснастили большими кузовами. Имуществом было все, что украли у нас. Мы наблюдали за ними с любопытством. В какой-то момент ворота открылись, и первые грузовики выехали за пределы гетто. Верилось с трудом. Нас скоро освободят?

Только уже на следующий день эсэсовцы снова были на месте, правда, без грузовиков. Очевидно, на всех дорогах, ведущих в незанятую Германию, эсэсовцы встречали войска русских. Те направлялись в Прагу, и Терезиенштадт лежал точно у них на пути. Солдатам некуда было деться. Они повернули обратно. Грузовики пришлось оставить позади – они спасли эсэсовцам жизнь.

Однако через несколько дней, 5 мая, комендант Карл Рам покинул лагерь. Эсэсовец встал у флагштока перед воротами и спустил флаг со свастикой, затем сложил его и сунул под мышку. На этот раз они действительно ушли. В каждом транспортном средстве, которое еще как-то работало, они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Потом колонной выехали за ворота лагеря. В тот же день еврейский старейшина Мурмельштейн отказался от должности, а руководство лагеря принял на себя совет старейшин под председательством Лео Бека.

Затем в Терезиенштадт въехала машина. Я видела, как она двигается, через окно казармы, в которой жила, располагавшейся прямо на главной дороге, ведущей в Прагу. Я едва осмелилась выглянуть наружу, поскольку до сих пор было строго запрещено смотреть из окна в эту сторону.

Открытый джип с большим флагом Красного Креста над капотом радиатора.

Позже этот флаг будет развеваться над Терезиенштадтом.

Мы не верим в мир. Царит странное настроение. Никто не радуется, никто не ликует, никто даже немного не меняет свой распорядок дня. Мы выполняем работу так же, как и в любой другой день. Эсэсовцы исчезли и теперь мы освобождены? Как это ощущается, когда тебя освободили? Мы слишком долго ждали этого момента. Он настал, и мы не можем, не хотим верить в это.

Целых три дня живем так же, как раньше. Хотя Красный Крест уже здесь, Красная армия еще не заняла Терезиенштадт. Территория вокруг под надзором немецких войск. Все затаило дыхание.

А потом приходят они, русские.

Я стою у ворот, на дороге в Прагу. Вместе с остальными смотрю, как русские проезжают мимо нас на грузовиках. Я машу им. Ворота открыты – впервые. Там больше нет охраны, никто не может помешать мне выйти. Тем не менее я стою там просто так. Это сон? Правда ли, что я выжила? Осторожно делаю несколько шагов, выхожу на улицу. Я не хочу уходить. Просто хочу посмотреть, правда ли, что я могу уйти и меня не застрелят.

Рядом со мной стоит Адольф. Мы смотрим друг на друга. Вместе мы переживаем освобождение. Момент, который не забудем никогда.

Плыви или тони: новая жизнь

Мы стоим там и наблюдаем за колоннами, которые без остановки проезжают мимо нас в течение нескольких часов. Некоторые красноармейцы улыбаются. Мы улыбаемся в ответ. Мы потрясены их видом, потому что они почти такие же оборванцы, как и мы. Вряд ли есть две одинаковые формы, все как-то собрано из частей униформы и где-то найденной одежды. Вся она покрыта грязью. Мужчины и женщины почти не отличаются друг от друга. Изношенные грузовики грохочут по дороге, усталые лошади тянут тяжелые телеги. Есть и солдаты на лошадях. Они раскачиваются в седле и опрокидываются от усталости. Так много разных лиц. Все измучены до смерти, они давно в пути. До Праги осталось всего несколько километров. Они хотят добраться туда на празднование Победы. Победа. Когда мы видим, как мимо проходит победоносная Красная армия, мы спрашиваем себя: как могла такая армия, как могли эти усталые и оборванные люди победить могущественных немцев?

Пребывание в Терезиенштадте я воспринимала словно сквозь завесу. Теперь я освобождена – и это тоже показалось нереальным. Мы стояли у ворот, не в силах двигаться, неспособные что-либо сделать.

Мы не могли оторваться от открытых ворот и от вида проходящих войск. Не хотелось ничего пропустить. Даже еда больше не имела значения. Мы не испытывали голода.

Иногда кто-нибудь бросал нам что-то из грузовика – сигарету или немного хлеба, у них самих было не много. Мы не заметили, как наступил вечер. Никто не хотел идти спать. В какой-то момент я почувствовала, что колени подгибаются. Я больше не могла стоять. Нехотя я решила полежать хотя бы пару часов, поэтому вернулась в казарму и улеглась на койку. А сон не приходил. Только сейчас, лежа на жестких досках и снова почувствовав свое тело, я постепенно поняла: это реальность. Все закончилось.

Немного позже я встала и пошла к воротам. Была середина ночи. Тем не менее я оказалась не одна, там оставалось едва ли меньше жителей Терезиенштадта, чем днем. Войска все еще двигались к Праге, без перерыва. Они когда-нибудь спали?

На следующий день я вышла из казармы. Многие уже покинули лагерь – просто ушли. Появилось много свободных комнат, и мне уже не нужно было спать в огромном зале на деревянной койке.

Я бродила по улицам и домам. Наконец нашла что-то вроде чулана, который кто-то отгородил