История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч Страница 45

где горстка несчастных душ мыкается по коридорам с голыми стенами и нездоровой сыростью. Но вскоре туда съезжаются психиатры, журналисты и художники со всего мира, потому что Базалья решительно настроен снести больницу и сменить парадигму с репрессивной психиатрии на терапевтическую. Всё начинается со слова «нет». Он отказывается привязывать пациентов, а когда его просят в этом расписаться, отвечает на венецианском диалекте: «E mi no firmo», «Нет, не подпишу». И ад постепенно рушится: Базалья снимает решетки, распахивает двери и создает сообщество на основе человечного отношения, где применение препаратов – способ освободить индивида, а не эквивалент смирительной рубашки.

Годы спустя он станет главным врачом больницы в Триесте и обретет мировую известность, не покидая этого города, благодаря реформам, которые вынесут безумие за пределы закрытых палат. Как в тот раз, когда пациенты смастерили голубую лошадь, назвали ее Марко Кавалло и пересекли с ней стены Триеста, чтобы, словно в троянском коне, иррациональность проникла в царство разума. Или как в августе 1975 года он посадил сотню безумцев в самолет и совершил с ними полет над Венецией – во времена, когда большая часть населения ни разу в жизни не поднималась в воздух. Это был еще один способ выпустить сумасшедших из клиники, пусть и в небеса. Режиссер Сильвано Агости снял об этом документальный фильм «Полет»: в первых кадрах пациенты несколько заторможенные, они жадно курят и ждут. Потом в больницу приезжает пилот, и его забрасывают веселыми вопросами. Одна женщина спрашивает, можно ли ей будет смотреть в окно, и, получив утвердительный ответ, удивляется этому внезапному праву взглянуть на рай.

В 1977 году Базалье удалось окончательно закрыть психиатрическую больницу в Триесте. На стене здания кто-то написал: «Свобода лечит».

* * *

С Базальей, в частности в Гориции, работал еще один знаменитый итальянский психиатр, Джорджо Антонуччи. От Базальи Антонуччи перенял тягу к преобразованиям и веру в человеческий дух, которые его тоже привели к слову «нет» и отказу связывать пациентов. Ему я признательна за то, что он познакомил меня с «чудовищем из Имолы» и вообще свидетельствовал об этом человеке.

В 1973 году, через несколько лет после Гориции, Антонуччи поступил на работу в больницу Имолы, близ Болоньи. Там он заведовал жутким павильоном «Оссерванца», где содержались женщины, признанные «неизлечимыми буйными шизофреничками». До его прибытия павильон был заперт и зарешечен. На стенах палат виднелись следы от ногтей: пациентки тщетно пытались сбежать. В павильоне среди прочих жила Тереза Б. Похожая на мумию, она лежала в своего рода наморднике и смирительной рубашке, привязанная к койке ремнями на запястьях и лодыжках. Терезу считали настолько опасной, что в больнице никто даже не помнил, как ее зовут, все знали ее как «чудовище из Имолы».

Терезу Б. поместили в этот павильон в возрасте двадцати одного года сразу после рождения дочери. Согласно Антонуччи, Тереза была крестьянкой, работала в поле, а после родов не могла выкладываться так же сильно, как раньше, и это ее невероятно терзало. Родственники сообщили врачу, и тот недолго думая отправил ее в сумасшедший дом, где она подверглась лечению электрошоком. Тереза провела в больнице тридцать три года, не выйдя ни разу.

Антонуччи предложил освободить всех пациенток от пут. С Терезой он действовал медленно: сначала отвязал одну руку, через некоторое время другую. Тереза привыкла считать себя опасной и не хотела, чтобы ее отпускали. Антонуччи помог ей вернуть доверие к самой себе. Наконец он снял с нее намордник и добился, чтобы она перестала оплевывать всё вокруг, как раньше. Губы рта, лишившегося зубов за годы сеансов электрошока и кормления через зонд, сложились в робкую улыбку.

История Терезы до приезда Антонуччи напоминает истории женщин Викторианской эпохи, упеченных в лечебницы с диагнозом «родильное безумие». В клинику ее доставляют беспокойной, дезориентированной, она всего боится. Следующий день просиживает на койке, вроде бы безразличная к окружающему миру, только смотрит на дверь, будто кого-то ждет. На вопросы отвечает бессвязно, при упоминании дочери не выказывает никаких эмоций.

Как и Эмма Ричес, Тереза постоянно раздирает на себе одежду. В истории болезни очень часто повторяется слово laceratrice, обозначающее как раз это стремление, из-за которого ее и решают держать привязанной. В какой-то день она со смехом говорит: «Я и порвала-то всего одно платье», а в другой раз: «Ну что ж поделать! После того как я рву вещи, мне хорошо». В документах содержится целый водопад отрицательных эпитетов: «импульсивная», «невежественная», «грязная», «дезориентированная», «диссоциированная», «отчужденная», «бессвязная», «инфантильно улыбающаяся». Терезу обвиняют в том, что она ведет себя как ребенок или «как Алиса в стране чудес».

Дочитав часть, написанную уже Антонуччи, где он отмечает постепенное улучшение, я с грустью узнаю, что Тереза так и не вышла из больницы. В отличие от остальных пациенток, которые, согласно терапевтической модели, предложенной психиатром, вернулись домой, она добровольно осталась в Имоле. Впрочем, Тереза свободно выходила на улицу, гуляла по городку и очень радовалась гостям. Дочь ее почти не навещала.

В 1978 году писательница Дача Мараини взяла у Джорджо Антонуччи интервью в Имоле, а потом написала текст, в котором упомянула танцы, устроенные как раз в бывшем павильоне для буйно помешанных. Одна женщина пригласила ее на танец. Могла ли это быть Тереза Б.? Мараини пишет: «Она низенькая, коренастая, жесткие черные волосы обрамляют лицо с резкими чертами. Передних зубов, как и у многих здесь, нет. Глаза блестят непреклонной радостью, отчего вид у нее детский, несмотря на возраст».

Кто это, точно выяснить невозможно. Мараини не называет имени. Но описание и слова, следующие сразу за ним, наводят меня на мысль, что это и вправду она.

Мы пляшем, как два медведя, в неуклюжем тяжелом объятии. Позже мне расскажут, что эта женщина много лет провела привязанной и, когда павильон был закрытым, не могла говорить и самостоятельно есть, плевалась в любого, кто приближался, раздирала одежду и простыни. Теперь же она танцует, разговаривает, ест, ходит, как другие люди.

За долгие годы никто ни разу не подумал, что плевки были как раз признаком сохранности ее разума: вместо того, чтобы превратиться в овощ, как хотели врачи, она упорно протестовала против заключения последним доступным ей способом. Подверженная электрошоку (всего она получала его больше пятидесяти раз), напичканная психотропными препаратами, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту, она объективно считалась «идиоткой». А сейчас снова стала умным человеком.

Я уверена, это Тереза Б., и они с Дачей Мараини, танцующие под музыку Моцарта, безусловно входят в мой муравейник, я часто их представляю. Рядом с Эммой, Вирджинией, Сильвией, Элайзой. И они продолжают прибывать. К счастью или к несчастью, дорога к муравейнику не зарастает. Целая вереница идет по ней, а за вереницей лежат миллионы личинок.

*