Моцарт - Марша Дэвенпорт Страница 44

Действие происходит в загородном дворце паши Селима. Турция в период постоянных военных столкновений с Российской империей за последние 50 лет не переставала привлекать внимание европейцев, и тема казалась до крайности романтичной. Появился особый «турецкий» стиль в музыке, причем рондо в турецком стиле написали и Гайдн, и Моцарт. В новой опере «Похищение из сераля» (К. 384) этот колорит должен был присутствовать повсеместно, начиная с изумительной увертюры. Вольфганг погрузился в работу с величайшим пылом, подстегиваемый мыслью, что успех означал бы возможность женитьбы на Констанции.

Название «Похищение из сераля» достаточно прозрачно излагает сюжет. Либретто, конечно, было на немецком, а сама опера, под покровительством императора, должна была стать убедительным доказательством того, что живость популярной итальянской оперы-буффа может быть успешно перенесена на немецкую сцену. Соответственно «Похищение из сераля» считается первой немецкой комической оперой. Из ее предшественниц в жанре «легкой оперы» известен обычный «зингшпиль», пьеса, где арии чередуются с разговорными диалогами. Вольфганг, однако, использовал стиль итальянской оперы-буффа, тоже содержащей разговорный речитатив, переданный на немецком без потери шутливо-лирического настроения.

Вопрос, влияет ли на композиторов язык либретто, которое они берут за основу постановки, остается открытым, но то, что в случае с Вольфгангом это так, сомнений не остается. Его сюжет был легок и подвижен, и поэтому легко создавалась музыка, подходившая к переводному тексту. «Похищение из сераля» занимает достойное место среди итальянской оперной музыки своего времени. «Фигаро», на тех же основаниях, бессмертное произведение в немецком репертуаре, а его жизнерадостный галльский дух остается неизменным. Но в опере-сериа, даже в самых драматичных эпизодах, существенные национальные различия не могут быть так легко преодолены. В своих больших сценах «Дон-Жуан» – чисто итальянская гранд-опера, и она не может произвести такое же впечатление, если будет исполняться на немецком. С другой стороны, «Die Zauberflöte» («Волшебная флейта», немецкий вариант) подлинная немецкая музыкальная драма философско-идеалистического характера, много теряет в своей глубине и весомости в качестве «Il Fluto Magico» («Волшебная флейта», итальянский вариант).

Театральная афиша премьеры оперы Моцарта «Похищение из сераля».

Бургтеатр в Вене, 16 июля 1782 г.

В новой опере Вольфганг предается свободной игре своих драматических идей. Ему даже разрешили менять либретто вплоть до того, что в нем появляется героиня с именем Констанция. Премьера откладывалась по причине многочисленных обстоятельств, и состоялась она только 16 июля 1782 года, почти через год после начала работы Вольфганга и Штефани над текстом. Успех был несомненным, но могла эта или ли любая другая опера Вольфганга пользоваться успехом, не омрачаемым завистью? После второго спектакля он обращается к отцу: «Представьте себе, вчера козней было еще больше, чем в первый вечер! Весь первый акт зашикали. Но это не смогло заглушить крики “Браво! ” между ариями».

Он послал отцу отрывки из партитуры с описанием недостающих фрагментов – «недостает то труб, то литавр, то флейт, кларнетов и турецкой музыки… это все потому, что мне не удалось достать бумагу с таким количеством линеек».

Вольфганг был вполне доволен своим успехом; в конце концов, «козни» прекратились, и он коварно повернул разговор в другую сторону – к обсуждению предстоящей свадьбы. Случались иногда неприятные сцены с Констанцией: на одной из вечеринок она непозволительно игриво себя вела, разыгралась в компании малознакомых людей, и Вольфганг был несколько уязвлен. Он впервые упрекнул ее за то, что она позволила «какому-то франту измерить свои икры» (штраф в популярной салонной игре в фанты). Без сомнения, поступок достаточно дерзкий.

«Такого не сделает ни одна дама, дорожащая своей честью! …Следует учитывать множество мелочей – “исключительно ли добрые друзья и знакомые в компании? ”, “ребенок я или уже девица на выданье? ”, тем более, “помолвлена ли я? ”. Но прежде всего – “все ли из присутствующих моего сословия или ниже меня и нет ли здесь людей благороднее, чем я” – если сама Баронесса [Вальдштеттен] действительно позволяла себе такое, то это совсем другое дело, поскольку она дама в летах и не может больше очаровывать! – и вообще любительница… – Я не думаю, дорогой друг, что вы когда-либо желали вести такую жизнь, как она, даже если бы вы не хотели быть моей женой! Если же вы… решили в этом принять участие… то с Божьей помощью взяли бы ленту и сами измерили себе икры (как в подобных случаях делали в моем присутствии все добропорядочные дамы), а не позволили бы это делать мужчине… Я так в присутствии других никогда бы не поступил с вами – я бы отдал ленту вам!»

И прочее в том же духе! Вольфганг был чрезмерно расстроен своей неуверенностью при любом подозрении в несдержанности Костанцы. Цецилия превратила их жизнь в ад, опозорила перед баронессой, которая, несмотря на свободный нрав, была светской дамой, и внушила Вольфгангу еще раз написать отцу.

«…Теперь я вынужден умолять вас, дорогой мой, лучший из отцов, всем, что свято, дайте ваше соизволение на мою женитьбу с дорогой Констанцией! Не думайте, что я решаюсь на это только из-за женитьбы – если бы только ради этого, то я лучше бы подождал, но я вижу, что это крайне необходимо ради моей чести, чести моей избранницы, ради здоровья и состояния души! Мое сердце беспокойно, моя голова в смятении, как можно думать о чем-то разумном и работать? Откуда такие мысли? Большинство людей считают, что мы уже женаты, мать об этом позаботилась – и бедная девушка вместе со мной до смерти замучена этим».

Леопольд игнорировал эту мольбу, как и все предыдущие. Вольфганг продолжал забрасывать его письмами, хотя он еще не получил подтверждения, что отец ему откажет. В итоге брачный контракт был подписан 3 августа, церемония бракосочетания назначена на четвертое число. «Я напрасно прождал ответа 2 почтовых дня… уверенный в вашем соизволении и успокоенный этим, я венчался во имя Господа с моей возлюбленной… При бракосочетании, – которое состоялось в соборе Святого Стефана, – присутствовали только мать с младшей сестрой невесты, г-н Торварт, как опекун и свидетель, г-н фон Цетто, свидетель невесты, и Гиловский в качестве моего свидетеля. Как только нас обвенчали, моя жена и я принялись плакать. Все, и даже священник, были тронуты и все плакали, ибо были свидетелями наших растроганных сердец. Свадебный пир представлял собой ужин, который нам устроила г-жа баронесса фон Вальдштеттен, – он был скорее княжеским, нежели баронским».

На