Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 44

Как это ни странно звучит, Луначарский, для которого культурное развитие страны являлось «делом жизни», стал фактически одним из «евангелистов» формировавшейся постепенно, год за годом, социалистической идеи, которая на практике не могла не нести на себе некоторые явные «религиозные черты и образы». Луначарскому удалось, если проанализировать все его труды и статьи по религиозной тематике, то ли предвосхитить, то ли лично обосновать и сформулировать те черты особой «религиозности», которые несла в себе практика общественной жизни в стране 1917–1930-х гг. В облике российского социализма, как бы ни ругал «богостроителей» Ленин, не могли не отразиться в измененной форме глубокие религиозные корни русского и других народов, строивших новое общество. И важно, что эти черты и явления находили конкретное проявление в практике общественной жизни. Если просто их перечислить, то они покажут, что прозрения, предложения и установки Луначарского находили себя вольно или невольно в реальной картине советского строя.

На смену старым явились революционные праздники и обряды: от годовщины Октябрьской революции, «красных» октябрин, бракосочетаний, погребений до «красной пасхи» – 1 мая, предложенной Луначарским в пику христианству как весенний праздник «победы света и тепла».

Новые праздники с самого начала начали сопровождаться массовыми театральными зрелищами и демонстрациями, которые должны были, в частности, заменить крестные ходы и напоминать в каком-то виде элементы старых богослужений. Именно здесь принципы «богостроительства» нашли особое выражение. Идея революционного театра, где народные массы являются и зрителями, и участниками одновременно, была заимствована из опыта Французской революции, но доведена до совершенства. «И подумайте, – утверждал Луначарский, – какой характер приобретут наши празднества, когда через посредство Всевобуча мы будем создавать ритмически действующие массы, охватывающие тысячи и десятки тысяч людей, притом не толпу уже, а действительно строго одержимую известной идеей, упорядоченную коллективную мирную армию…»

Цель подобных празднеств Луначарский прямо увязывал именно с «богостроительскими» установками: «Чтобы массы сами себя увидели в великолепном преображении, как Христос на горе Фаворской «преобразился и лицо Его заблистало». То есть народ, преображаясь, обретал в себе «божественное могущество»[162]. Такие празднества не вызывали протестов Ленина и руководства партии, а, наоборот, приобретали первейшее значение с привлечением к ним театральных режиссеров, профсоюзов, армии и т. д. Культ новых вождей, заменявших «старых святых», сопровождался не только возвеличиванием Ленина с созданием Мавзолея и сохранением его «исторических» останков, почти «мощей», но и «визуализацией» членов Политбюро и вождей революции, в том числе и самого Луначарского, в виде портретов и плакатов (почти «икон»), тиражировавшихся в больших количествах, в том числе в прессе.

Однако принципиальная позиция против «богостроительства» в партии большевиков после революции, несмотря на практику «приближения революционных обрядов» к религиозности, так и не изменилась. Как отмечал еще в 1909 г. Л.Б. Каменев в статье против взглядов Луначарского «Не по дороге», «основную фальшивую ноту» он услышал в «стремлении придать социализму более приемлемую для непролетарских слоев форму»[163]. «На место критики первоначальных форм социализма» Луначарский поставил «апологетику этих форм», «оказался по ту сторону баррикады», и «нам не по дороге с проповедниками такого социализма»[164]. А позже Каменев и вовсе обвинял своего оппонента в «мании величия», в «фальсификации марксизма для удовлетворения сидящего еще в нем попа» и «луначаризировании» Маркса[165].

Парадоксально, но Луначарского ругали за то, что он «втаскивал в социализм бога», хотя он отстаивал «религию без бога», подчеркивая, что не приемлет бога, так как «он не нужен, эта иллюзия напротив – вредна». Для него религия существовала в романтическом ключе, как «система чувств, высоко подымающих человека над его будничным уровнем, над корыстью, мелкой расчетливостью, одиночеством, трусостью – до того плоскогорья, где веет ветер свободы, где сердца бьются в унисон… и растут крылья творческой мечты». Без бога «вся высота религии остается, но мир перестает быть тиранией… Человек человеку бог»[166].

По Луначарскому, человек не должен искать смысл мира, он должен «дать миру смысл». Маркс, подарив миру «последнюю великую религию», сам стал «вождем-гением» и божеством. Взгляните, в какую образную форму, почти церковно-теократическую, мог будущий нарком облекать свою философскую мысль: «На троне миров воссядет Некто, ликом подобный человеку, и благоустроенный мир устами живых и мертвых стихий, голосом красоты своей воскликнет: «Свят, свят, свят, полны небо и земля славы твоей». И человекобог оглянется и улыбнется, ибо вот все добро. И опочит, добравшись до священной субботы? Да нет же. Ведь все это только символы нашей предельной идеи – идеи беспредельного роста мыслящей и чувствующей жизни»[167].

Впоследствии по этому поводу в «Пролетарии» была напечатана острая эпиграмма на отлученного от редакции Луначарского:

И вздыхает Анатолий

О своей злосчастной доле:

В небе мне явился Бог,

А в редакции… порог.

Луначарскому не раз приходилось оправдываться в своих «духовных грехах». В ноябре 1909 г. в статье «Несколько слов о моем богостроительстве» он сообщал: «Мне никогда в голову не приходило окрестить воззрения, высказанные в моих статьях и книге, «богостроительством». Термин этот если употреблялся, то исключительно в переносном смысле… Я считаю, что, оговорив несколько раз самым решительным образом: социализм есть особого рода религия без бога, потустороннего мира, не содержащая в себе вообще ни грамма мистики и метафизики, – я обезопасил себя от всякого нелепого смешения социализма – как религии с другими, отжившими или отживающими формами мышления и чувствования… Во всяком случае, терминология моя создала вокруг моих идей столь густую атмосферу лжи, вольных и невольных недоразумений, в такой степени затруднила истинное понимание их, что невыгоды ее, по сравнению с выгодами, сделались совершенно ясными и для меня самого»[168].

Луначарскому всю жизнь импонировали романтизм и мифология, которые он видел в произведениях Р. Роллана и Б. Шоу, и он часто ставил себя в один ряд с этими мастерами слова, в том числе в своих духовных исканиях: «У Шоу очень утонченный бог. Это – порыв жизни… Но это все-таки бог. Ромен Роллан, другой наш дорогой друг, в своем великолепном большом романе «Жан-Кристоф» в одном месте с удивительным пафосом и блеском говорит о своем гипотетическом боге. Этот бог Роллана не всемогущ, он не творец мира, – он только еще завоевывает мир… Я тоже страдал таким же «мифологическим» позывом и тоже думал не столько найти, сколько коллективными силами построить некоего очень симпатичного бога. Но мой великий учитель Ленин и великая партия, к которой я принадлежу, очень быстро исцелили меня от этих интеллигентских попыток лить грязную воду в чистую ключевую воду