«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина Страница 44

Он видит: Терек своенравный

Крутые роет берега;

Пред ним парит орёл державный,

Стоит олень, склонив рога…

Тот же державный имперский орёл, не просто гордая сильная птица, но уж геральдический символ: будто сама Россия торжествует над покорённым Кавказом:

На негодующий Кавказ

Подъялся наш орёл двуглавый…

Не мог не знать Пушкин истории двуглавого российского герба. Ведь привезла сей фантастический символ на Русь из Византии ещё Софья Палеолог, невеста великого князя московского Ивана III. В свите племянницы византийского императора прибыл в Москву в 1472 году (так повествует «Родословный Сборник русских дворянских фамилий») и Афанасий Чичери, родоначальник Чичериных, – и один из далёких предков Пушкина. Так что к истории «прилёта» на Русь двуглавого орла поэт и сам причастен, – и всё благодаря своим кровным связям, хоть и дальним!

Встреча царевны Софьи Палеолог псковскими посадниками и боярами в устье Эмбаха на Чудском озере. Художник Ф. Бронников. 1883 г.

Фамильный герб византийской принцессы Софьи и стал геральдическим символом Московского княжества, – при Иване III двуглавый орёл украсил Большую Государственную печать.

Но лишь при Иване Грозном сей орёл «взлетел» на государственный щит. При Фёдоре Иоанновиче меж увенчанными коронами орлиных глав появился православный крест, а при первом царе из дома Романовых Михаиле Фёдоровиче грудь геральдической птицы украсил всадник – святой Георгий Победоносец. При Алексее Михайловиче цепкие орлиные лапы уж крепко держали скипетр и державу – регалии царской власти.

Вступившая на престол после смерти императора Петра его супруга Екатерина I утвердила новое видение герба: «Орёл чёрный с распростёртыми крыльями, в жёлтом поле, в нём ездец (святой Георгий Победоносец) в красном поле». Итак, чёрный двуглавый орёл «воспарил» на имперском щите в ярком золотом сиянии.

Где старый наш орёл двуглавый

Ещё шумит минувшей славой…

Другой монарх, Павел I, в 1799-м, в год рождения поэта, издал «Указ о включении в российский герб Мальтийского креста под короной». И Мальтийский крест, столь почитаемый императором Павлом, на время украсил грудь двуглавого орла. Крест тот разместился на груди орла, под московским гербом, называемым «коренным гербом России».

«Орёл державный». Герб Российской империи при Николае I.

Герб рода Пушкиных с орлом в нижней части геральдического щита.

Во времена, знакомые Пушкину, в царствования братьев Александра I и Николая I, двуглавого орла изображали в стиле ампир, а в своих когтистых лапах он держал лавровый венок, факел и молнии; могучие же орлиные крылья широко распростёрлись и словно опустились вниз.

При Николае I известны два варианта российского герба: на одном, лаконичном, у двуглавой птицы остались прежние элементы; на втором же – крылья орла несли ещё титульные гербы: на правом крыле – Казанский, Астраханский, Сибирский, на левом – Польский, Финляндский и Херсонеса Таврического.

Но самое удивительное – и в родовом гербе Пушкиных, в нижнем углу геральдического щита царствует… орёл! Правда, в отличие от имперского, он одноглавый: «…В левом золотом поле голубой Орёл с распростёртыми крыльями имеющий в когтях Меч и Державу голубого же цвета». Поэт, зная славную и долгую историю своего рода («Бояр старинных я потомок»), не мог не гордиться сим фамильным гербом с голубым орлом, распростёршим крыла! Уж не чудесная ли то синяя птица?!

Пожалуй, впервые пятнадцатилетний отрок-Пушкин отождествляет Россию с державным орлом, сразившим шведского льва в битве под Полтавой:

Не се ль Элизиум полнощный,

Прекрасный Царскосельский сад,

Где, льва сразив, почил орёл России мощный

На лоне мира и отрад?

Много позже, в «Полтаве», вновь промелькнёт гордая птица, став высоким званием для сподвижников русского царя: «Сии орлы гнезда Петрова». Но останется лишь в черновиках, – в самой же поэме строчка прозвучит иначе:

Сии птенцы гнезда Петрова —

В пременах жребия земного,

В трудах державства и войны

Его товарищи, сыны…

Вряд ли Пушкину было ведомо, что среди петровских ратников бился под Полтавой со шведами его прапрадед майор-храбрец Иван Андреевич Чичерин. Чем не орёл из «петровской стаи» сей почти забытый героический предок поэта, достойный памяти потомков?!

Явятся в пушкинской поэзии и «Екатерининские орлы», достойные из достойнейших, полководцы и государственники, окружавшие трон Екатерины Великой. И один из них – «маститый страж страны державной», спаситель отечества, генерал-фельдмаршал и светлейший князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов:

Сей остальной из стаи славной

Екатерининских орлов.

«Мы вольные птицы»

Поистине ода царственной птице пропета молодым Пушкиным в Кишинёве, в годы южной ссылки. Историю создания «Узника» связывают с «заточением» самого поэта – под домашний арест был он посажен тогдашним своим начальником генералом Инзовым за ссору с неким молдаванином. По словам князя Вяземского: «Кишиневский Пушкин ударил в рожу одного боярина и дрался на пистолетах с одним полковником, но без кровопролития».

Впрочем, подобных ссор и стычек у поэта в ту пору было предостаточно… Князь Долгоруков, очевидец тех событий, пометил в своём дневнике: как только после заутрени Инзов объявил Пушкину, что освобождает того из-под ареста, поэт «как птичка из клетки выпорхнул из генеральского кабинета на улицу искать прежних развлечений и удовольствий в кругу своих приятелей».

О презабавной истории, что случилась в доме у Инзова, рассказывал приятель поэта Иван Петрович Липранди: «Не сороку, а попугая, в стоявшей клетке, на балконе, Пушкин выучил одному бранному молдаванскому слову… Я был свидетелем, как в первый раз узнал об этом Иван Никитич. В день Пасхи 1821 года преосвященный Димитрий (Сулима) был у генерала: в зале был накрыт стол, установленный приличными этому дню блюдами, благословив закуску, Димитрий вошёл в открытую дверь на балкон, за ним следовал Инзов и некоторые другие. Полюбовавшись видом, Димитрий подошёл к клетке и что-то произнёс попугаю, а тот встретил его помянутым словом, повторяя его и хохоча. Когда Инзов проводил преосвященного, то, встретив меня и других, также удаляющихся, в числе которых был и Пушкин, Иван Никитич, с свойственной ему улыбкой и обыкновенным тихим голосом своим, сказал Пушкину: “Какой ты шалун! преосвященный догадался, что это твой урок”. Тем всё и кончилось».

Однажды и сам поэт в письме к Петру Плетнёву не без сарказма уподобил своих критиков «попугаям или сорокам Инзовским», обученных картавить лишь затверженные бранные фразы. Так что Пушкину долго помнились