Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи Страница 43

Я помню эти зверства, но не в силах передать весь ужас. Надзиратели опустились до глубины подлости. Вопли пыток звучали до рассвета. Я засыпал – и просыпался от стонов. Были ли они реальными или плёнкой с записью – не знал.

Мама…

Во время этого заключения я сильно беспокоился о маме. Как я уже отмечал, ей были свойственны беспримерное мужество и несокрушимая стойкость, но незадолго до ареста она произнесла слова, раскрывшие всю глубину её отчаяния: годы тревог за сына исчерпали её силы до дна. Я был у них дома, и она сказала мне: «Если тебя ещё раз арестуют, я умру!» В тот день я попытался восстановить её спокойствие такими словами: «Мамочка моя! Почему я должен быть ещё раз арестован? Что я такого сделал? Кроме того, если уж это суждено, зачем вы должны так беспокоиться? Зачем ведёте такие речи, которых я от вас раньше не слышал?» Но я видел, что она говорила серьёзно. И вот с самого начала этого ареста в моих ушах всё звучали её слова и давили моё сердце. Шесть месяцев я оставался в таком состоянии, не ведая, что могло в это время приключиться с матерью. После шести месяцев мне дали разрешение всего на один телефонный звонок, и я предпочёл позвонить в дом отца. Отец снял трубку. Первый заданный мною вопрос был таков: «Как состояние мамы?» «Она в порядке», – ответил отец, но ответ меня не убедил. «Куда она ушла?» – спросил я. Он ответил: «Она участвует в траурных чтениях по имаму Хусейну в таком-то доме». Я вспомнил, что она обязательно участвовала в этих собраниях, и успокоился, сердце моё обрело уверенность. Потом я начал расспрашивать о супруге и детях.

По правде сказать, повествовательные способности, которыми я обладаю, далеко не позволяют описать то, через что проходил человек в этой тюрьме. Я там стал свидетелем таких безобразных и отвратительных вещей, которых я с тех пор не видел никогда и нигде.

Морзе

Человеческая природа не терпит гнёта – она ищет пути к бунту. И когда дух восстаёт против неволи, рождается изобретательность. В этих стенах мысли узников бились над преодолением двух преград: грубой силы тюремщиков (чаще всего невежественных наёмников) и изощрённости следователей. Против первых находились хитрости, и многие из них срабатывали. В этой связи воспроизведу одну сторону тюремного быта, воспоминание о которой не лишено удовольствия…

В камере, как я уже упоминал, разговаривать было строго запрещено, а общение между заключёнными из разных камер – тем более. С точки зрения тюремной администрации, такие контакты сводили на нет весь смысл допросов и полученные во время них сведения – особенно если арестанты проходили по одному делу.

Несмотря на жёсткие ограничения, мы находили способы переговариваться. Например, с помощью азбуки Морзе. Моя камера не граничила напрямую с той, где содержался мученик Раджаи – между нами была ещё одна. Поэтому наши послания шли по цепочке: сначала к ближайшему соседу, затем – к Раджаи, а ответ возвращался тем же путём. Так, через стук, мы обменивались вестями, поддерживая друг друга даже в этих мрачных стенах. Именно в этой тюрьме я изучил азбуку Морзе. Началось с того, что я услышал стуки из-за стенки, смысла которых не понимал. Но я понимал, что в них есть смысл. Я внимательно осмотрел стены моей камеры – обычное занятие для заключенных, ищущих новой информации; там я прочёл и напоминания, и шутки, и анекдоты зеков. Дойдя до стены рядом с дверью, куда свет почти не достигал, я, к моему изумлению, увидел таблицу из букв и значков. Я понял, что это азбука Морзе, и постепенно её выучил. Начал её осваивать и мало-помалу стал понимать, что выстукивает мне сосед из-за стенки. Наконец попытался, пусть очень медленно, ответить. Сосед понял мой ответ и очень обрадовался. Начались наши с ним переговоры. Он говорил со мной быстро и умело, я – неуверенно и с задержками. Он пытался мне помочь. Как только он воспринимал одну-две буквы слова, он давал мне знать, что понял всё слово и продолжать не нужно.

С ходом времени я стал искусен в разговоре морзянкой, даже до такой степени, что тот, кто был со мной в камере, не замечал этого. Я прислонялся к стене и прижимал к ней голову, а руку прикладывал к стене возле головы и отстукивал пальцами ответы, в то же время не переставая обычным образом беседовать с сокамерником. И он не понимал, что одновременно я веду беседу и с человеком за стенкой! Сокамерник не замечал в моих движениях ничего необычного, разве что он чувствовал, что я не вполне сосредоточен на разговоре с ним, – но такое состояние бывает у всех арестантов. Бывали случаи, когда в переполненной камере я дотягивался до стенки только ногой, но всё равно вёл разговор. Конечно, в таком положении, когда ухо далеко от стены, расслышать ответ трудно.

Сообразительный заключённый

Разговоры с соседом велись обо всём на свете. Чего только мы не спрашивали друг у друга! «Вас сегодня водили на допрос? Что вы сегодня делали? Что вам снилось?..»

Об этом соседе я узнал, что он – студент университета. Но больше ничего узнать не смог. Даже настоящее своё имя он скрыл от меня. Это обычное дело: скрытность – одна из неизбежностей жизни политического. Этот юноша был общительным до крайности, живым и удивительно ловким и сообразительным. Он делал всё, чтобы его взяли на добровольную уборку отхожих мест и умывальников. Заключённые за эту работу соревновались друг с другом, ведь она позволяла, хоть ненадолго, но выйти из камеры. Затем уже, пользуясь этой свободой, он проделывал штуки, говорящие о его необыкновенном проворстве и сообразительности.

Один раз он ловко отправил куда-то надзирателя и быстро подошёл к моей камере, открыл окошко в её двери. Подозвал меня и сумел поцеловать в щёку, так, что никто этого не заметил, и вернулся к своей работу в умывальнике!

В другой раз во время уборки он заметил в коридоре большую ёмкость для воды, в ней кусок льда и на нём некоторое количество сливочного масла и повидла. Ёмкость была закрыта крышкой, но он поднял её и увидел, что внутри. Понял, что