И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков Страница 42

В этом-то и состоит мудрость князя – в удаче достигать предела, при неудаче же стараться, как кошка, падать сразу на все четыре лапы, не бояться начинать все сначала и помнить, что за князем наблюдает слишком много глаз, и, ошибаясь перед миром, ты можешь уже перед ним и не оправдаться. А что побили нас, закончит отец, то плохо, но плохо не до края. Ибо видишь ты и слышишь – есть люди. А пока есть, кому пахать, строить и держать меч, – держава жива. А половцев мы побьем. Всех били и их побьем.

И он оказался прав – 1 ноября 1064 года князь киевский Изяслав разбил войско Искала на реке Снови. Более десяти тысяч, включая и хана, полегли здесь, многие сотни были взяты в плен.

Но до этого произойдет еще множество событий, легших зарубками и рубцами на душу, память и сердце подрастающего Владимира.

Вместе с отцом он слушал печерских монахов, обличавших Изяслава в его приверженности ляхам и католичеству, все более начинающим наползать в Киев. Об этом же беспокоились и из Царьграда.

И еще одно общее беспокойство Всеволода и Византии – князь Ростислав, двоюродный брат Мономаха, князь-изгой, бежал в Тмутаракань и выбил оттуда сына Святослава Глеба. Талантливый красавец, умный и опытный воин Ростислав в Тмутаракани был опасен и дядям, и Царьграду.

Тмутараканцам внезапно показалось, что ожила их давнишняя легенда – брат Мудрого Мстислав-богатырь. Такой же красивый, такой же сильный, умный, начитанный, удачливый. Он решил сделать это далекое русское княжество великим. Он, сын старшего сына Ярослава Владимира, который считал, что Новгород – его по праву наследования, и обделенный дедами, выделившими ему лишь Владимир на Волыни.

Это чувство Всеволод сумел передать и сыну – сейчас пока только по отношению к этому двоюродному брату, но потом семя прорастет, и неприязнь, переходящую в злобу, будет вызывать вся родня, стоящая на пути к главному киевскому столу.

Но Ярославичи смирились с присутствием Ростислава в Тмутаракани, тем более что он обратил в основном свою активность воина вовне, но именно этого и не стерпела Византия – херсонесский стратиг на пиру отравил молодого князя. Все вздохнули с облегчением – и на Руси, и за ее пределами. Лишь земля его – Тмутаракань – рыдала по своему защитнику и надежде, призванного сделать так много и так мало успевшего сделать.

А Владимир спросил отца: как же Бог не наказал херсонесца, ведь он бросил яд в заздравную чашу? Он и покарал, ответит отец, сами херсонесцы побили его камнями. Но не потому побили, что им было жаль князя, а потому, что боялись мести княжеской дружины и преемника Ростиславова. Что же до Ростислава, он сам нарушил заповедь, изгнав Глеба. И без этого нельзя править – власть дается только хитрым, смелым и искушенным. Да и кто знает, когда истекает наш срок на этой земле?

И на вопрос сына, что неужели князьям позволено все, дал скорый ответ, видимо давно придуманный прежде всего для себя:

Свыше предопределено, кому править, кому быть управляемым. И там же положено, что правящий держит в руках плеть и меч. Поставив тебя у кормила, он дает тебе право удерживать власть. И продолжил, отвечая на новый вопрос Владимира, что если бы он был изгой? Но ведь ты не изгой. И это предопределено не тобой. Прими как должное и не мудрствуй, а исполняй предначертанное. Тебе – править, другим – нет.

Владимир запомнил это накрепко, ибо знал: скоро ему это пригодится. Он уже входил в тот возраст, когда князья доверяют своим сыновьям самостоятельные дела и столы. Срок Мономаха настал в 1066 году – отец послал его править в Ростово-Суздальскую землю, напутствуя быть хозяином всему. Князь – всему голова. Сам вникай во все. Упустишь – спросить не у кого, да и не с кого. Людям доверяй, но не передоверяйся. Все в меру, золотая середина во всем. Коли доверился, проверив, не зуди над душой, иначе у человека опустятся руки. Ехать тебе через вятичей, будь тих и ласков: сила солому ломит, но и ласковый огонь ту солому спалить может. Еще Святослав ходил на вятичей, а они до сих пор по лесам отсиживаются. Не можешь силой, уговори честью. Тихо говори, но пусть к голосу твоему прислушиваются. Скоро нам воевать с Всеславом Полоцким – тебе собрать с Ростова и Суздаля дружину. Собрать лаской.

Мономах сделал так, как советовал отец: тихо прошел мимо вятичей, тихо сел в Ростове, начал понемногу приглашать местных бояр для разговоров. Говорил много – о воинской славе, о доблести, о том, как Всеслав разорил Новгород и ограбил в нем Святую Софию. Но лед тронулся в беседах лишь тогда, когда по совету старых отцовых дружинников он пообещал десятину с добычи.

И хоть долго противился он этому, все же пришлось переступить через себя и молвить это. И враз проявился интерес и у ростовских бояр, и у ополчения Ростово-Суздальской земли.

Теперь уже на собственном опыте постигал Мономах науку власти, так обставлял дело, дабы следовавшие за ним были почти столь же, как и он, заинтересованы в успехе дела и затверждая этот универсальный принцип взаимного интереса на все последующие десятилетия княжений.

И еще на одном поймал себя: собирая дружину, ревниво думал, не будет ли она хуже, чем у других, и желая, чтобы она была лучше многих прочих, ибо сейчас окончательно решил, что не успокоится он на роли одного из многих, но хочет быть первым и положит ради этого все свои силы, все без остатка.

В 1067 году Владимир принял участие в первой в его жизни усобной войне – против Всеслава (в следующий раз, через одиннадцать лет, вновь воюя с полоцким князем, Мономах и приведет половцев). Объединенная рать Ярославичей взяла Минск, и Мономах впервые увидел подлинное лицо войны, причем войны не с внешним врагом, а домашнюю войну, но от этого не менее кровавую. Вместе со всеми властью над жизнью и смертью, насилием и мародерством упивались и его воины, которым он обещал десятину. И вот теперь они ее брали. С кровью. И с огнем.

Лицевая часть половецкого шлема

Молодой князь смотрел на все, не отрываясь, впитывая эту картину и хороня ее в душе, дабы потом, достигнув главенства, делать все, чтобы подобное не повторилось.

Потом была битва с войском Всеслава, разорение Полоцкой земли. И,