Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми Страница 42

часа. Однако теперь привычные улицы и их предназначение изменились до полной неузнаваемости. «Париж сегодня – один огромный лагерь», – писал он. По его словам, сослуживцы с пяти утра до вечера были заняты учениями. «За этим исключением по вечерам жизнь очень скучна – все кафе-рестораны закрываются в десять, так что приходится рано ложиться спать»[211].

У Моризо Эдуарда ждал теплый прием. И все же в доме царило мучительное и меланхолическое беспокойство. Эдуард понял почему, когда Моризо сказали ему, что решили покинуть Пасси и переехать в центр Парижа. Причина, признались они, была в пушках Круппа. Им казалось небезопасным находиться так близко к городским стенам. Эдуард удивился – сам он все еще считал бомбардировку маловероятной. И все же в их словах был смысл. Моризо планировали снять дом в XVIII округе, на улице д’Аржансон, недалеко от бульвара Осман. Хорошо было и то, что дом этот находился всего в нескольких минутах ходьбы от Мане.

Однако в течение следующих нескольких дней что-то, должно быть, изменило мнение семьи Моризо. Переезд так и не состоялся. Возможно, оптимизм Эдуарда смягчил их тревоги. Или – что более вероятно – родители Берты не были в восторге от идеи жить с дочерью столь близко к художникам батиньольской школы, и прежде всего к Мане.

Париж, этот город удовольствий – Город света и столицу XIX века, – теперь было не узнать. «Если бы вы увидели Париж сегодня, вы были бы поражены, – писал один из его жителей, Луи Пегюре, матери в провинцию. – Это уже не город – это крепость, и каждая его площадь – не более чем плац»[212]. Однако произошедшие изменения были не только внешними, но и психологическими. Повседневная жизнь стала жутковатой. Огромное количество гражданского населения практически в одночасье превратилось в военных. Однако эти новоиспеченные солдаты находились не на поле боя и не обедали в столовых палатках вдали от дома. Они по-прежнему жили в своих кварталах и общались со своими гражданскими соседями. Большинство из них ели пищу, приготовленную на их собственных кухнях, и спали в своих кроватях; они продолжали жить с женами и дочерьми, дедушками, бабушками и племянниками. Они делили общественные места с детьми и владельцами магазинов. Ничто из этого не соответствовало представлению о том, что означало быть солдатом.

Гонкур взял в привычку кататься по кольцевой железной дороге вокруг Парижа. Театры и кафешантаны закрылись, поэтому посещение укреплений стало излюбленным воскресным развлечением. Вагоны поезда были переполнены новобранцами, одетыми в красные форменные брюки с лампасами, в фуражках и с эполетами на плечах. Однако милитаризация города не ограничивалась укреплениями. Конюшни и сады Тюильри превратились в обширный артиллерийский парк, а недостроенная Опера Гарнье – в военный склад. Офицеры Национальной гвардии были расквартированы в здании Биржи. Все городские высоты – от холма Монмартр до верхней площадки Триумфальной арки – превратились в сигнальные станции. Пресловутых секс-работниц переселили с улиц города в мастерские, где они теперь занимались пошивом униформы. Северный вокзал стал мукомольной мельницей. Другие здания – такие как Пале-Рояль, Дворец промышленности, Гранд-Отель-дю-Лувр и несколько театров – были превращены в больницы. Заводы переоборудовали в арсеналы. Пушки ковались из расплавленного металлолома. Кроме того, на пустыре на Монмартре была вырыта огромная братская могила – упреждающая мера, призванная предотвратить распространение болезней в случае массовых смертей.

Пока разворачивались все эти приготовления, новое республиканское правительство пыталось – в этих экстремальных обстоятельствах – исправить недостатки имперского режима и создать новые системы управления. Параллели с первой Французской революцией были очевидны. Смертельная схватка с армией врага, вторгшегося в страну, могла вспыхнуть в любой момент.

Художники, записавшиеся в Национальную гвардию, объединялись в роты. «Бастион 84», например, состоял полностью из художников. Анри Реньо объединился с друзьями, чтобы создать еще одну роту. Дега служил в «Бастионе 12» вместе с другом детства Анри Руаром. Гюстав Курбе, которому было уже за пятьдесят, не вступил в армию. Он был отъявленным пацифистом, однако не трусом – он отказался от возможности сбежать из Парижа и вернуться к своей семье в Орнан. Его наградой стало избрание президентом комитета, созданного для охраны произведений искусства в музеях Парижа и окрестностей. Это сделало его ответственным за Лувр, музей керамики в Севре, дворец в Версале (который уже попал в руки пруссаков), Люксембургский музей и музей Клюни, Мануфактуру гобеленов и Вандомскую колонну. Самым особенным местом оставался, конечно же, Лувр. Его история тесно связана с первой Французской революцией и с идеалами свободы, равенства и братства, которые, по мнению нынешних республиканцев, последовавшие режимы предали – но которым можно отдать должное теперь. Охрана коллекции Лувра считалась священной задачей, и Курбе погрузился в нее с головой. Административная работа была не совсем его стихией, и все же он искренне верил в то, что делал. В течение многих лет он стремился ослабить удушающую хватку государства над искусством и соответствующими учреждениями. Теперь у него наконец появилась возможность осуществить перемены.

Несмотря на искренность мотивов Курбе, в нем жил неисправимый позер. Ему отчаянно хотелось оставаться актуальным, несмотря на появление нового поколения художников во главе с Мане. Когда незадолго до начала войны ему хотели вручить крест для посвящения в рыцари французского ордена Почетного легиона, он отказался от награды. Разумеется, все французские газеты немедленно заговорили о нем. Курбе объяснил министру изящных искусств, что его политические убеждения не позволяют ему принять титул, происходящий от «монархического ордена». Когда государство позволяет себе выдавать награды, заявил он, «это узурпация вкуса общества. Его вмешательство… фатально для художника, которого оно вводит в заблуждение по поводу его истинной ценности, [и] фатально для искусства… которое оно обрекает на самую бесплодную посредственность»[213]. Даже у молодых последователей Мане не получилось бы выразить это лучше.

Курбе помнят как социалиста, но он также был своего рода либертарием. Он не хотел принадлежать ни к какой школе, церкви, институту, академии или режиму, кроме «режима свободы». Будучи прирожденным агитатором, он знал, что может сыграть на широко распространенном негодовании в отношении привилегий, на которые претендовал и которыми злоупотреблял свергнутый имперский режим. Поэтому он написал в Правительство национальной обороны с предложением снести Вандомскую колонну. Снос давно непопулярной колонны стал бы отражением актуальных для парижан настроений. Вандомская колонна была возведена по приказу Наполеона I, по образцу колонны Траяна в Риме. В 1863 году Наполеон III водрузил на нее статую своего дяди в римской тоге и лавровом венке, поэтому, как и недостроенная Опера Гарнье, она ассоциировалась с бонапартистской властью. Колонна, писал Курбе, есть «памятник, не представляющий никакой художественной ценности, и была призвана