Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми Страница 40

Поэтому она приняла решение вполне осознанно. Будучи незамужней, не имея обязанностей перед мужем и детьми, Берта считала, что ее место рядом с родителями. «Если бы с ними что-то случилось, я бы испытывала вечные угрызения совести», – писала она. И все же, поскольку письмо предназначалось Эдме, Берта могла открыто выражать свои чувства. Все это ей давалось с большим трудом, призналась она. Она чувствовала себя грустной, одинокой, погруженной в странную тишину. Кроме того, ей снились кошмары. В каком-то смысле вторжение уже случилось – ее мастерская была превращена в импровизированное жилье для членов недавно сформированного ополчения. «У меня нет возможности ею пользоваться», – сообщила она, зная, что Эдма поймет, что это для нее значит. Кроме того, она беспокоилась об их брате Тибюрсе, который воевал – и находился неизвестно где. Они не получали от него никаких известий. Когда пруссаки прошли по пригородам, до нее донеслись тревожные слухи об их зверствах. Тем не менее Берта настаивала, что ее внутреннее состояние оставалось спокойным и философским. В своем письме она даже вяло попыталась передать часть мудрости Корнели: «У меня есть твердое убеждение, что все закончится лучше, чем мы ожидаем»[199].

На следующий день, 19 сентября 1870 года, французы проиграли битву при Вильжюифе, к югу от городских стен, что вынудило их эвакуироваться с плато Шатийон. Пруссаки перерезали последнюю телеграфную линию до Парижа. Началась осада.

Глава 8. Начало осады

Париж осажден! Это было немыслимо. Изголодавшиеся по достоверной информации, разлученные с близкими и друзьями, оставшиеся в столице даже не подозревали, сколько ожиданий, недоумений и тревог им предстоит. Многие предполагали, что французской армии лишь требуется некоторое время, чтобы собраться после хаоса предыдущего месяца, и вскоре она начнет освободительное наступление. На это давали около трех недель. Однако ни Трошю, ни Жюль Фавр не были настроены столь оптимистично. Они хотели попытаться найти выход из ситуации путем переговоров. Поэтому, когда Париж оказался в осаде, Фавр тайно выскользнул из города, чтобы встретиться с Бисмарком и Мольтке. Прусское верховное командование устроило временный штаб в замке Ротшильдов в Ферьере[200], к востоку от города. Бисмарк был непреклонен. Выдвинутые им требования (чтобы французы сдали форт в Страсбурге, где как раз в тот момент героически сопротивлялась французская армия, а также весь Эльзас и часть Лотарингии) были настолько радикальными, что довели министра иностранных дел до слез разочарования. Переговоры были провалены.

Да будет так. Жители Парижа – гордой столицы новорожденной республики, воспламененной патриотическим пылом и теперь защищаемой более чем полумиллионом человек, – не были настроены идти на компромисс с реформированной тевтонской армией. Виктор Гюго призывал всю Францию прийти на помощь Парижу. Город был заряжен духом неповиновения. Однако у Бисмарка на руках были все карты. Его армия добилась того, что никто ранее не считал возможным. Конечно, он беспокоился об эндшпиле, ведь Тьерская оборонительная стена была весьма внушительной. К тому же, если вмешаются иностранные державы, ситуация может сильно осложниться. И все же почему он должен идти на уступки?

20 сентября Версаль сдался без единого выстрела, однако стычки вспыхнули в других пригородах Парижа. «Вчера неприятель нанес удар, мы понесли большие потери, – писал Эдуард, который первые три дня осады провел в караульной службе у укреплений. – Артиллерия действовала довольно удачно, но линейные войска не выдержали»[201]. Крах и поражение казались неминуемыми.

Два дня спустя Эдуард все еще был на крепостных валах. «Это очень тяжело и утомительно, – писал он Сюзанне. – Спим на соломе, но и ее не хватает на всех»[202]. Просочились новости о непримиримой позиции Бисмарка на переговорах с Фавром. Эдуард, чья кровь патриота теперь кипела, осудил «чрезмерные требования» пруссака. Он больше не был художником – он был солдатом. Париж, по его словам, «будет защищаться до последней возможности»[203]. Его голос звучал невозмутимо. «Орудийный обстрел продолжался всю ночь и все утро, – писал он. – Мы все привыкаем к шуму»[204]. И все же Эдуарда мучила мысль о том, что его письма могут никогда не дойти до матери, Сюзанны и Леона и они не будут знать о его судьбе.

В этом он был отнюдь не одинок. Из всех проблем, с которыми столкнулся Париж, наиболее актуальной стала проблема коммуникации с внешним миром. Город Света был погружен в густую эпистемологическую тьму. Разработка надежных средств двусторонней связи между Парижем и остатками французской армии, а также между новым республиканским правительством и его потенциальными иностранными союзниками имела решающее значение, если они хотели прорваться через плотную сеть, которой Бисмарк оплел город.

Чтобы взять Париж в 80-километровое кольцо, потребовалась почти вся прусская армия, и бо́льшая часть остальной Франции осталась неоккупированной. Поэтому в незанятом Туре, в 240 км к юго-востоку, было поспешно создано временное правительство. Парижское правительство Трошю – так называемое Правительство национальной обороны – должно было связаться с ним для координации стратегии. Использовать почтовых курьеров было затеей бесполезной, а иногда и смертельно опасной: из двадцати восьми курьеров, отправленных из Парижа в первую неделю осады, все, кроме одного, были схвачены или застрелены.

В итоге нашлось только одно жизнеспособное решение – воздушные шары.

Еще в первую неделю войны Надар, понимая потенциальную военную роль воздушных шаров, сформировал «Компанию № 1 военных аэротье» (№ 1 Compagnie des Aérostiers militaires). Генеральный директор почтовой службы Жермен Рампон-Лашен понял, насколько полезными могут быть воздушные шары для военного наблюдения. С 16 сентября сильно потрепанный «Нептун» каждый день поднимался со стартовой площадки на площади Сен-Пьер на Монмартре. Покрытие «Нептуна» было старым и хрупким, швы трескались, а из многочисленных проколов вытекал светильный газ. И все же, привязанный, он зависал в 120 метрах над холмом Монмартр, открывая своим пилотам вид на места, где пруссаки роют окопы и размещают свои крупповские орудия[205].

Мэр Монмартра Жорж Клемансо поначалу упрекнул Надара в том, что тот захватил площадь без разрешения. Однако Клемансо (будущий герой портрета Мане[206] и дважды премьер-министр Франции) неправильно истолковал патриотическое чувство, которое теперь было связано с этим видавшим виды воздушным шаром. Он быстро загладил свою вину, предоставив пилотам полную телегу сена для сна и отправив полдюжины крупных собак охранять территорию. По ночам собаки согревали три круглых палатки, где спали и ели пилоты Надара, или, как их называли, – «аэротье». Еду и вино предоставлял владелец близлежащего кафе, месье Шарль.

К концу сентября Надар уже агитировал за одобрение запуска рейсов, которые могли бы доставлять почту