Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин Страница 39

Алексее Орлове, то и он был не чужд интереса к наукам – или к тому, что современники совершенно серьёзно считали наукой. Казалось бы, что за дело этому силачу и любителю кулачного боя до оккультизма и прочей эзотерики? Однако же в 1762 году, ещё до переворота, он стал членом мистического кружка графа Сен-Жермена, как раз посетившего Россию. Даже через 12 лет после этого, встречаясь с графом, он называл его своим «другом» и «отцом».

Можем допустить, что с Сен-Жерменом, который занимался алхимическим «улучшением» бриллиантов и жемчужин и получением золота, выполнял секретные поручения европейских государей и вообще окружал себя облаком тайн, Орлова роднила склонность к авантюрам. Разница, впрочем, бросается в глаза: Сен-Жермен, человек неизвестного происхождения и возраста (он вообще рекомендовался «бессмертным»), был, даже с точки зрения авантюриста Джакомо Казановы, «прирождённым обманщиком», аферистом. Алексей Григорьевич же был готов пуститься на самую рискованную авантюру, но афер не прокручивал никаких. Конечно, Сен-Жермен, утверждавший, что возраст его составляет 300 лет, был авантюристом и даже аферистом. Как был аферистом сам Казанова, приехавший в Россию в 1765 году исключительно с целью продать Екатерине II разработанную им схему государственной лотереи, которую он безуспешно пытался сбыть другим европейским государям. И как Джузеппе Джованни Батиста Винченцо Пьетро Антонио Маттео Франко Бальсамо, то есть «граф Калиостро», который явится в Петербург в 1779-м и о котором сама Екатерина напишет пьесу под недвусмысленным названием «Обманщик». Но «мистические курсы» Сен-Жермена и интерес к ним – явление, в чём-то симптоматичное для времени, в которое живут наши герои, братья Орловы.

«Эзотерические» штудии становятся некоей альтернативой традиционной, патриархальной религиозности, которую пошатнул Пётр Великий, отчасти неумышленно. Конечно, в высшем свете есть много искренне верующих людей, есть даже ханжи и есть фарисеи, но…

Первый российский император, постоянно поминавший Божью волю, тем не менее, постоянно искал практических доказательств её проявления и пытался вскрывать механизмы чудес, поверяя их, так сказать, физико-химическими методами. Достаточно вспомнить, как Пётр вместе с русским шотландцем Яковом Брюсом, новгородским губернатором, вскрыв гробницу святого Никиты в новгородском Софийском монастыре, изучал природу нетленности мощей. Любитель учёности, создатель знаменитого «Брюсова календаря» – и лютеранин – относил причину наблюдаемого явления «к климату, к свойству земли, в которой прежде погребены были, к бальзамированию телес и к воздержанию жизни, и сухоядению или пощению». А православный Пётр, по описанию токаря-академика Андрея Нартова, кощунственно вытащил мощи из раки, «посадил, развёл руки, паки сложил их, положил и спросил: “Что скажешь теперь, Яков Данилович? Отчего сие происходит, что сгибы костей так движутся, яко бы у живого и не разрушаются и что вид лица аки бы недавно скончавшегося?”»

Мистические штудии же сводятся к наблюдению за сверхъестественным и даже соучастию в нём, но не к прозекторскому препарированию чуда. Участие в собраниях, подобных кружку Сен-Жермена, – проявление своеобразной фронды образованного класса, фронды против чисто внешней религиозности и ханжества.

Элитарная фронда – вполне по характеру Алексею Григорьевичу.

А вот к плутовству Алексей, как и Григорий, относился неприязненно. Щербатов счёл нужным отметить, что Григорий, «взросший в трактирах и в неблагопристойных домах», где много времени проводили за карточными играми, от увлечения молодых лет отказался и азартные игры оставил. Более того, «Орловы убедили императрицу запретить азартные игры, – писал Казанова. – Многие дивились, что запрету способствовали те самые Орловы, что только игрой и жили (…). Орловы знали, что игрок, вынужденный кормиться игрой, не может не плутовать, и потому имели все резоны запретить промысел, в коем преуспевали одни плуты».

Екатерина братьев охотно поддержала. Её беспокоили, впрочем, не вопросы морали, а принятый ею курс на сохранение прав дворянства, а по сути – на благоденствие самой аристократии как таковой. В июле 1763 года она пишет московскому главнокомандующему П. С. Салтыкову: «Граф Пётр Семенович! Не могу я не сказать вам, что доходят до меня неприятные из Москвы слухи о начавшейся по отъезде моём [после коронации] разорительной карточной игре. Вы сами знаете, что такие неумеренные игры ни к чему боле не служат, как только к единственному разорению старых дворянских фамилий (…) ибо промотавшийся дворянин найдётся обязанным продавать свои деревни, которых другие дворяне, не имея достаточного числа к покупке денег, купить не в состоянии; а в таком случае и останется покупать одним фабрикантам, кои, чтобы только иметь деревни за собою, всегда лишнее передать могут, отчего и запрещение о непокупке ими деревень в неисполнение приходить может. Того ради прикажите накрепко смотреть, чтобы ни в какие большие и азартные игры не играли, и подтвердите в полицию, чтобы публикованные о том указы точно наблюдаемы были».

Симпатии к Алексею вызывало и то, что к своим приключениям разного рода и к себе самому обладатель кейзер-флага умел относиться с юмором. Один из лучших русских исторических анекдотов посвящён тому, как постаревшему Алехану некий губернатор жаловался, что его облыжно-де обвиняют во взятках. «Вот-вот, – подхватил Орлов, – то же самое было со мною: в Италии распустили слух, будто я за бесценок скупаю и похищаю старинные памятники». И добавил: «И заметьте, мой друг, как только я перестал это делать, слухи сразу прекратились…»

Знаменитый шрам, придавший облику Алехана нечто зловещее (одна юная дама, вынужденная поцеловать старого графа, будет говорить, что при этом от страха лишилась чувств), – недостаточный повод, чтобы и впрямь считать его каким-то разбойником. Может быть, он и похож был на «прирождённого цареубийцу», как говорила Загряжская, однако сегодня историки почти уверенно отрицают личное участие Алексея Орлова в убийстве Петра III. Кроме документа сомнительной достоверности (записки Алексея Григорьевича, точнее – «копии с копии»), в котором, как вы помните, всё равно не было речи о том, что император погиб от собственной руки Орлова, никаких других признаний на эту тему Орлов никому никогда не делал, своей причастностью к «ропшинскому делу» не похвалялся – даже в кругу тех, кто мог бы оценить это как заслугу, а не как грех.

И вряд ли – из страха. Запугать этого человека было, кажется, невозможно ничем. Когда стали говорить о возможном браке государыни с Григорием Орловым, один из творцов переворота, Фёдор Хитрово, бывший секунд-ротмистр Конной гвардии и сослуживец вахмистра Потёмкина, теперь состоявший на службе придворной камер-юнкером, составил «комплот», то есть заговор против Орловых. Цель состояла исключительно в том, чтобы избавиться от власти новых графов, но отнюдь не Екатерины – Хитрово, наоборот, надеялся на более значительную благодарность за 28 июня с её стороны, чем получил. Малочисленные заговорщики сошлись на том, что «Григорий Орлов глуп; но больше всего делает брат его Алексей: он