Пушкин и Романовы. Великие династии в зеркале эпох - Лариса Андреевна Черкашина Страница 39

Постскриптум

Еще при жизни императрицы в её честь назван один из лучших российских театров – Мариинский в Санкт-Петербурге. На его подмостках и по сей день с неизменным успехом идут пушкинские оперы и балеты.

«Стихи Пушкина… у меня в крови»

Великая княгиня Ольга Николаевна (1822–1892)

Вторая дочь императора Николая I и императрицы Александры Фёдоровны родилась в Петербурге в августе 1822 г.

Ольга Николаевна состояла шефом 3-го гусарского Елизаветградского полка русской армии (с 1845 г.).

С июля 1846 г. замужем за наследным принцем Карлом-Фридрихом-Александром, после вступления на престол – королём Вюртембергским Карлом I. С 1864 г. – королева Вюртембергская.

Получила прекрасное домашнее образование благодаря замечательным наставникам: П.А. Плетневу, В.А. Жуковскому, протоиерею Павскому, скульптору И.П. Витали.

Обвенчавшись с наследным принцем, покинула Петербург. Жила в столице королевства Штутгарте, где прославилась благотворительностью: помогала раненым во время франко-прусской войны 1870–1871 гг.; оказывала помощь больным и неимущим. Награждена орденом Ольги, учрежденным в её честь супругом Карлом I. Подданные присвоили своей королеве необычный титул: «Виртуоз благотворительности».

Брак бездетный.

Великая княжна Ольга Николаевна. 1842 г. Художник В.И. Гау

Князь Александр Мещерский как-то заметил: «Государь Николай Павлович мог по справедливости гордиться необыкновенной красотой своих трёх дочерей, они среди всех сияли, как звёзды во всем своём блеске». И всё же самой прекрасной из сестер современники называли великую княжну Ольгу: «Невозможно представить себе более милого лица, на котором выражались бы в такой степени кротость, доброта и снисходительность. Она очень стройна, с прозрачным цветом лица, и в глазах тот необыкновенный блеск, который поэты и влюбленные называют небесным, но который внушает опасения врачам».

Пушкин мог видеть юную княжну (в будущем – свою августейшую поклонницу!) в Царском Селе, в июле 1831-го, на церемониале «Тезоименитства Ея Императорского Высочества Благоверной Государыни Великой Княжны Ольги Николаевны». В день памяти её небесной покровительницы святой княгини Ольги.

Спустя годы, будучи уже королевой Вюртембергской, Ольга Николаевна оставила воспоминания, где имя русского гения упоминается ею с любовью. К слову, её записки «Сон юности», много позже опубликованные в Париже, стали известны в России благодаря блестящему переводу Георгия Воронцова-Вельяминова, парижского праправнука поэта.

Сколь любопытно и поучительно сравнить ныне суждения юной великой княжны и Пушкина на одно, весьма знаменательное, событие в Доме Романовых!

Из воспоминаний Ольги, королевы Вюртембергской (апрель 1834):

«1834 год принес с собой конец нашей совместной детской жизни. Саша стал совершеннолетним (в шестнадцать лет по нашему Семейному закону) и вступил в общественную жизнь, после того, как присягнул, как Наследник. Это была трогательная церемония, когда Саша, сопровождаемый Отцом, встал перед алтарем перед развернутым знаменем и звонким голосом прочёл текст Присяги».

Пушкин, как известно, не счёл для себя возможным явиться в Зимний дворец, где в Георгиевском зале шестнадцатилетний цесаревич Александр Николаевич принёс династическую присягу.

Из дневника Пушкина (16 апреля 1834):

«Праздник совершеннолетия совершился. Я не был свидетелем. Это было вместе торжество государственное и семейственное. Великий Князь был чрезвычайно тронут. Присягу произнёс он твердым и весёлым голосом, но, начав молитву, принужден был остановиться – и залился слезами. Государь и Государыня плакали также. – Наследник, прочитав молитву, кинулся обнимать отца, который расцеловал его в лоб и в очи и в щёки – и потом подвёл сына к Императрице. Все трое обнялися в слезах. Присяга в Георгиевской зале под знаменами была повторением первой – и охолодила действие. Все были в восхищении от необыкновенного действия. Многие плакали, а кто не плакал, тот отирал сухие глаза, силясь выжать несколько слёз».

Из воспоминаний Ольги, королевы Вюртембергской (апрель 1834):

«Этот торжественный день был отпразднован концертом церковной музыки. Вечером у Нарышкиных был бал дворянства… Через открытые окна видна была река с освещёнными лодками; восторженные крики толпы доносились к нам…»

Не был поэт и на великолепном балу у Нарышкиных, но также оставил о нём запись.

Из дневника Пушкина (3 мая 1834):

«Прошедшего апреля 28 был наконец бал, данный Дворянством по случаю совершеннолетия Великого Князя. Он очень удался, как говорят. – Не было суматохи при разъезде, ни несчастия на тесной улице от множества собравшегося народа».

О бале, что прошел в особняке князя Дмитрия Нарышкина на набережной Фонтанки, разговоры долго ещё не стихали. Восторгались петербуржцы и убранством парадного зала, исполненным «под наблюдением» художника Александра Брюллова, брата «Великого Карла», с особым изяществом.

«…Поговорю тебе о бале вчерашнем, о котором весь город говорит и который, сказывают, очень удался, – передает Пушкин светские новости своей Наташе. – Ничего нельзя было видеть великолепнее. Было и не слишком тесно, и много мороженого, так что мне бы очень было хорошо. Но я был в народе, и передо мною весь город проехал в каретах (кроме поэта Кукольника, который проехал в каком-то старом фургоне, с каким-то оборванным мальчишкой на запятках; что было истинное поэтическое явление)».

И ещё одно светское событие – именины Николая I – нашло отражение на страницах дневника поэта и в записках королевы.

Из дневника Пушкина (5 декабря 1834):

«Завтра надобно будет явиться во дворец. – У меня ещё нет мундира. – Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, – молокососами 18-летними. Царь рассердится, – да что мне делать?»

(Справедливость сетований поэта подтверждает и тогдашняя дворцовая статистика: среди камер-юнкеров Двора Его Императорского Величества большинство, 69, были моложе поэта, и лишь 23 – старше его.)

В детской памяти великой княжны с фотографической точностью запечатлелись подробности того давнего торжества: «По обычаю в одиннадцать лет я получила русское придворное платье из розового бархата, вышитого лебедями… На некоторых приёмах, а также на большом балу, в честь Ангела Папá, 6 декабря, мне было разрешено появляться в нём в Белом зале… Папá открывал бал полонезом, ведя старшую чином даму дипломатического корпуса. В то время это была прелестная графиня Долли Фикельмон, жена австрийского посланника. За ними шли Мамá с дядей Михаилом, затем я, под руку с графом Литта… В девять часов, когда начинался настоящий бал, я должна была уходить спать… В то время, как я повернулась, чтобы уйти в сопровождении своего пажа (его звали Жерве и он был немногим старше меня), до меня донеслись слова Геккерна, нидерландского посла, обратившегося к Мамá: “Как они прелестны оба! Держу пари, что перед сном они ещё поиграют в куклы!” Я с моим пажом! Эта мысль показалась мне невероятной, стоявшей вне моих представлений. Этот Геккерн был приёмным отцом Дантеса, убившего на дуэли нашего великого Пушкина».

Пушкин своему решению не