«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина Страница 35

И мистики придворного кривлянья!..

Но все взоры мемуаристов прикованы лишь к поэту, и никто из них не упомянул о его прелестной супруге Натали Пушкиной. А ведь она ехала в том же придворном экипаже, что и её прославленный муж, и, надо полагать, сияла молодостью и красотой. Подтверждением чему письмо Надежды Осиповны дочери Ольге: «Натали, говорят, была очень хороша…»

Вечером того памятного дня Пушкин с красавицей-женой приглашён императорской четой – на пышный бал в Петергофском дворце. И более Александру Сергеевичу на торжествах в честь «Белой розы», – русской императрицы, – побывать не довелось.

Тот знаменательный летний день, однако (и много ранее!), вошёл в летопись жизни поэта и был особо памятен для него: первого июля 1826 года родился первенец Пушкина! Маленький Павел появился на свет в нижегородском Болдине, куда ввиду «непредвиденных обстоятельств» была отправлена «крепостная любовь» поэта Ольга Калашникова. Не судьба была младенцу носить лучезарную фамилию отца: в церковной метрической книге новорожденный записан сыном крестьянина Якова Иванова, служившего причетником.

В тот же день в Михайловском (о рождении сына-первенца Пушкин узнал позднее) на бумажный лист легли полушутливые строки:

Вот, Зина, вам совет: играйте,

Из роз весёлых заплетайте

Себе торжественный венец —

И впредь у нас не разрывайте

Ни мадригалов, ни сердец.

Поэтический совет обращён к Евпраксии Вульф, милой обитательнице соседнего Тригорского, в домашнем кругу именованной то Зиной, то Зизи. И ставшей одно время предметом грёз опального Пушкина – «кристаллом души». Однако юная Зизи отнюдь не слыла любительницей любовных славословий и, по свидетельству брата Алексея, «ненавидела мадригальные стихи и весьма мало отвечала на любезности своих собеседников». Чей мадригал, Пушкина или Языкова, удостоился тогда сей жалкой участи, и по сей день неведомо…

Розами либо их лепестками буквально усеяна поэтическая ткань «Евгения Онегина». И не только для красоты слога. Царственным цветам предназначены в поэме свои необычные роли. То, в знаменитой проповеди Евгения влюблённой Татьяне, они призваны оттенить сарказм главного героя:

Судите ж вы, какие розы

Нам заготовит Гименей…

То позволяют Пушкину тонко подшутить над читателем, приглашая его вместе посмеяться над модными рифмачами:

И вот уже трещат морозы

И серебрятся средь полей…

(Читатель ждёт уж рифмы розы;

На, вот возьми её скорей!)

Что ж, рифма «морозы-розы» будто так и просится в стихи. И как же её не взять?!

И дева в сумерки выходит на крыльцо:

Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!

Но бури севера не вредны русской розе.

Как жарко поцелуй пылает на морозе!

Как дева русская свежа в пыли снегов!

Осталось на страницах «Онегина» чувственное признание его гениального творца:

Нет, никогда средь пылких дней

Кипящей младости моей

Я не желал с таким мученьем

Лобзать уста младых Армид,

Иль розы пламенных ланит…

Безымянные «младые Армиды», воспетые поэтом, с горящими на щеках незримыми розами, тайными знаками любви. Удивительно, но много ранее и Сергей Львович Пушкин, отец поэта, оставил лирические строки, обращённые к некоей прелестнице:

Люблю я звук ея речей,

И кудри русыя, густыя,

Ресницы длинныя очей

И розы на щеках живыя.

Те розы, впрочем, как и стихи самого Сергея Львовича, давным-давно увяли…

«Розу окропим вином»

Немного об историческом розарии.

Древние греки веровали, – белая роза явилась из морской пены, из коей вышла на кипрский брег Афродита, богиня любви. Олимпийских небожителей настолько подивил красотой неведомый прежде цветок, что был окроплен ими волшебным нектаром, и белая роза стала источать чудесный аромат. Но однажды во время пира шалун Амур опрокинул на цветок сосуд с ярким божественным нектаром, и роза обратилась алой.

Волшебный цветок, цветок любви, цветок забвения. Чарующее его действие сполна испытал и младой Ратмир, завлечённый в чертог прелестницами:

Над рыцарем иная машет

Ветвями молодых берез,

И жар от них душистый пашет;

Другая соком вешних роз

Усталы члены прохлаждает

И в ароматах потопляет

Темнокудрявые власы.

И в дивном аромате роз словно тонут для искателя похищенной Людмилы её «милые красы»… Вмиг забыты любовные томления:

Бродящий взор его блестит,

И, полный страстным ожиданьем,

Он тает сердцем, он горит.

С античных времен розу с лихвой наделяли философскими смыслами. Так розовый тугой бутон являл собой символ бесконечности, как некий круг, и в то же время – грустной быстротечности жизни. Чуть распустится чудный цветок, и вот уж лепестки его вянут, облетают. Как и мимолётная девичья краса, – оттого-то юную красавицу именовали «Девой-розой».

Да и у Пушкина в его маленькой трагедии «Пир во время чумы» читаем:

Нас не смутит твоё призванье!

Бокалы пеним дружно мы,

И девы-розы пьём дыханье, —

Быть может… полное Чумы!

От греков почитание прекрасного цветка достойно переняли римляне. Перед боевым походом головы легионеров венчали венцами из роз, кои должны были одушевлять воинов пред грядущими битвами и вливать мужество в их сердца.

Исторический факт: римский полководец и консул Публий Корнелий Сципион Африканский, – тот, что в битве при Заме разгромил самого Ганнибала, – повелел воинам в день триумфа войти в Рим, держа пышные букеты из роз. И на щитах храбрецов красовались выбитые изображения розы, как символа воинской доблести.

Подражая грекам, римляне осыпали путь победителей лепестками роз, увенчивали их головы розовыми венками, поднимали в их честь кубки с вином из божественных цветов. А на пышных пиршествах римляне возлежали на подушках, набитых душистыми лепестками. Одно время, и тоже в Античности, – розу почитали символом… безмолвия. И посвящалась она богу молчания Гарпократу. Сей тайный чудесный знак служил подданым Нерона или Калигулы напоминанием о том, что молчание порой есть истинное золото! А ещё богатые жители Рима обожали плескаться в бассейнах, наполненных ароматной розовой водой.

Пышные римские пиры украшали тысячи роз, – на