Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина Страница 35

намеки на Уварова, а Угаров – это был определенно Василий Пушкин. Любопытно, что всю взрывчатку князь-драматург запрятал в персонажи второстепенные (как бы намекая этим на второстепенность пародируемых лиц в жизни), не связанные даже с сюжетом комедии. Добродушный Жуковский смеялся уморительным репликам навязчивого и бестолкового стихотворца Фиалкина. Он и не думал сердиться и возмущаться, хотя замечал, что многие зрители начали поглядывать на него, как бы прикидывая – насколько он Фиалкин… Если судить объективно, то по художественным достоинствам эта пьеса Шаховского возвышалась над всем, что было создано в России в области стихотворной комедии после «Ябеды» Капниста и до появления «Горя от ума» Грибоедова.

Однако ни одна из пьес Шаховского не вызвала таких яростных споров, как эта. Друзья Жуковского подняли в прессе настоящую бурю. На Шаховского обрушился поток эпиграмм и сатир. Дашков напечатал в «Сыне Отечества» издевательскую статью под названием «Письмо к новейшему Аристофану». Блудов написал «Видение в какой-то ограде, изданное обществом ученых мужей». Вяземский сочинил цикл эпиграмм на Шаховского: «Поэтический венок Шутовского, поднесенный ему раз навсегда за многие подвиги» и «Письмо с Липецких вод», которое поместил в журнале «Российский музеум». Молодой Пушкин примкнул к защитникам Жуковского. Карамзин в открытую дискуссию не вступил, но писал в эти дни Тургеневу: «Пусть Жуковский отвечает только новыми прекрасными стихами; Шаховской за ним не угонится». За Шаховским теперь прочно закрепилась кличка «Шутовской».

А. А. Шаховской. Старинная гравюра

Сама собой возникла мысль создать общество для противодействия объединению славянофилов-староверов «Беседе». И вот 14 октября в доме попечителя Санкт-Петербургского учебного округа Сергея Уварова, на Малой Морской, собрались шестеро друзей: Блудов, Александр Тургенев, Жуковский, Дашков, Жихарев и сам хозяин. Решено было основать «Общество безвестных любителей литературы» и назвать его «Арзамас».

Члены общества – это «их превосходительства гении Арзамаса», в то же время «гуси», так как эмблемой общества был избран мерзлый гусь. Это оттого, что город Арзамас славился гусями. Все «Гуси» должны были иметь прозвища, взятые из баллад Жуковского. Так, Уваров получил имя Старушка, Тургенев – Эолова Арфа, Жихарев – Громовой, Вигель – Ивиков журавль, Блудов – Кассандра, Дашков – Чу, позднее вступившие Вяземский – Асмодей, Батюшков – Ахилл, Давыдов – Армянин, В. Л. Пушкин – Вот и т. д. А сам Жуковский получил прозвище Светлана.

В основе борьбы «Арзамаса» с «Беседой» стоял спор о старом и новом слоге, но в веселой, комической форме. Жуковский был бессменным секретарем общества. Надевая красную шапку секретаря, он переставал быть романтическим поэтом Жуковским. Для многих членов «Арзамаса» это была веселая игра (хотя и с серьезными целями), но для Жуковского это было бегство от жизни, от ее трагизма, в иной шутейный мир. Это был смех сквозь слезы!

В своих воспоминаниях о той поре Жуковский писал: «Мы объединились, чтобы хохотать во все горло, как сумасшедшие; и я, избранный секретарем общества, сделал немалый вклад, чтобы достигнуть этой главной цели, т. е. смеха; я заполнял протоколы галиматьей, к которой внезапно обнаружил колоссальное влечение. До тех пор, пока мы оставались только буффонами, наше общество оставалось деятельным и полным жизни; как только было принято решение стать серьезными, оно умерло внезапной смертью».

Нелегко на душе у Жуковского, и об этом он снова пишет в декабре 1815 года своей верной подруге А. П. Киреевской: «Великий учитель несчастье! Не страсти, a несчастье разрабатывает душу! Внутреннее побуждение и чувство – вот тайна жизни! Тайна, известная только двум: действующей душе и свидетелю ее, Богу! Вот общество, в котором жить должно! здесь нет ни разлуки, ни измены, и как мало нужно постороннего, чтобы прибавить к услаждениям такого общества! Но как же трудно быть в нем беспрестанно! Уединение, милый круг, постоянный труд – вот самые верные хранители этого общества».

Роковое письмо

В Дерпте, в семье Воейковых-Протасовых, происходила непрекращающаяся война. Воейков желал безраздельно властвовать в семействе жены, его бесило, что там до сих пор царствовал добрый дух Базиля. Вскоре после свадьбы Воейков сделал невыносимой жизнь не только жены, но и тёщи со свояченицей. Уже через год разочарованная Екатерина Афанасьевна жаловалась А. П. Киреевской: «Ты знаешь мою истинную привязанность к Воейкову, ты видела мое обращение с ним, мою нежную заботливость скрыть его недостатки перед другими, я точно о нем думала, как о сыне, как ты о Ваничке. Чем же я заплочена? ненавистью, да! точно, во всей силе этого слова; он не только говорит, что меня ненавидит, нет, он покойно видеть меня не может. И он – Сашин муж, Дуняша. Что же она терпит?» (1816 г.)

Ну что ж, по-видимому, она заплатила цену за свое высокомерие, холодность и упрямое противодействие любви дочери и Жуковского.

Между тем сам Воейков прибыл из Дерпта в Петербург. Профессорская служба не задалась, студенты-немцы не ходили на его лекции, да и новый директор университета против него ополчился. Воейков чувствовал, что профессорское место уходило у него из рук, и ему опять стала жизненно необходима поддержка Жуковского, Тургенева и их друзей. «Я обо многом говорил с ним, – сообщает Жуковский Киреевской, – искренно, и он во многом признался, во многом себя обвинил: он поехал отсюда, давши святое обещание переменить свой образ обхождения и стоить своею жизнию друзей своих! Чтобы он мог это исполнить, надобно непременно все старое забыть и иметь к нему доверенность. Эта помощь необходима Воейкову!»

Воейков несмотря ни на что оставался для незлобивого Жуковского другом, хотя трудно было простить то, что Маше жилось нерадостно в одном с ним доме.

Теща Воейкова, Екатерина Афанасьевна, «уперлась рогом» и была готова выдать Машу за кого угодно, только бы не за безродного и бездомного Жуковского. Теперь она не собиралась уже считаться и с мнением Воейкова, решила воспользоваться его отсутствием и выдать замуж Машу за подходящего жениха. И вот в декабре Жуковский получает от Маши роковое письмо, в котором она сообщает, что собирается выйти замуж за доктора Мойера:

«Дерпт. 8‑го ноября 1815. – Мой милый, бесценный друг! Последнее письмо твое к маменьке утешило меня гораздо более, нежели я сказать могу, и я решаюсь писать к тебе, просить у тебя совета так, как у самого лучшего друга после маменьки. Vous dites, que vous voulez me servir lieu de père![1] О, мой добрый Жуковский, я принимаю это слово во всей его цене и очень умею понимать то чувство, с которым ты его сказал. Я у тебя прошу совета так, как у отца: прошу решить меня на самый важный