Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди Страница 35

Уайтхед и Рассел налагают «запрет на построение определенных видов лингвистических выражений, – скажет британский математик и физик Э. Т. Уиттекер в 1940-х годах, – тем самым избегая всех конструкций, которые могли бы привести к логическим противоречиям».

Рассел осведомлен об этой критике, но в конечном счете подобные опасения его не трогают. «Теория типов на самом деле является теорией символов, а не вещей, – говорит он. – В надлежащем логическом языке это было бы совершенно очевидно».

Совершив этот прорыв и проработав с Уайтхедом еще несколько лет над завершением книги – всего восемь лет от начала до конца, – Рассел полностью вымотан и наконец свободен. «Мой интеллект так и не оправился полностью от этого напряжения», – скажет он позже.

Королева Математика требовательна, если не сказать капризна. Позже Рассел будет утверждать, что в начале 1900-х он несколько раз подумывал о самоубийстве из-за душевного напряжения – как супружеского, так и математического. В своей автобиографии Рассел пишет, что он стоял на пешеходном мосту, наблюдая за паровозами на станции Кенсингтон, и гадал, хватит ли у него мужества броситься вниз на рельсы, навстречу смерти.

Только любовь к математике заставляет его жить дальше, утверждает он. «Основания математики» – его «главный интерес [и] главный источник счастья». Впрочем, возможно, это говорило не столько о его любви к математике, сколько о его ненависти к собственной жизни. (Учитывая тот кошмар с Элис – «Это нельзя назвать жизнью, ибо это не она!»)

* * *

В ту печальную, ужасную ночь, когда Берти признается Элис, что больше не любит ее, он заканчивает вечер в своем кабинете, трудясь над возвышенными математическими идеями, пока Элис рыдает в коридоре. Он слышит ее, но не может ей помочь, говорит он себе. Ничего не поделаешь, решает он. Ему нужно быть холодным «в сознательной надежде разрушить ее привязанность», напишет он позже. Затем он решает, что должен отстраниться еще больше. Он перестанет поддерживать зрительный контакт, дает он себе зарок – никогда больше не смотреть ей в глаза.

После этого математика становится его «пьяной вишней» – опьяняющим отвлечением, венчающим жалкий коктейль его жизни. Но даже этого недостаточно. Он продолжает предаваться страданиям. «Я несчастен сверх всякой меры, – пишет он в одном из своих дневников. – Счастье ушло навсегда, моя работа второсортна, и все, что мне дорого, уходит или уже ушло».

В последующие годы, по мере того как «Основания математики» и его брак близятся к концу, Рассел с головой погружается в политический активизм. Это становится своего рода убежищем. Костылем. Способом отстраниться от личной жизни ради краткой, блаженной передышки – роль, которую когда-то играла математика. Он становится открытым критиком правящей партии консерваторов. Он дает публичные лекции, пишет статьи и авторские колонки. И он хорош в этом. Остроумен, когда хочет. Ясен, когда это необходимо. И всегда увлекателен. «С моральной точки зрения Англия сейчас под судом», – заявил однажды Рассел, не изменив своей привычке сгущать краски. То, что крупный интеллектуал вроде Рассела опускается до мелких агитационных речей, кажется некоторым излишеством. В январе 1904 года его собственный шурин посещает выступление Рассела и позже говорит Элис: «Это все равно, что рубить дрова бритвой».

Несмотря на это, первый шаг Рассела в политику вскоре будет иметь серьезные последствия. Следующие несколько лет ознаменуются самым большим потрясением в жизни Берти, как личным, так и профессиональным. Он расстается с Элис, разрушает многие свои профессиональные связи и личную дружбу, бросается в бурный водоворот событий и падает далеко-далеко – с небесных высот математической логики и оснований математики в грязные окопы антивоенного протеста.

И все это потому, что на сцену выходит новая королева – жена лучшего друга его шурина. Она удивительная женщина, которая бесповоротно изменит его, как это делают истинные возлюбленные. Его главный возмутитель спокойствия. Следующая любовь всей его жизни.

Это и ее история тоже.

Глава 6. Судный день: 1909–1911

Мне права не дано

Разоблачать перед тобою тайны

Тюрьмы моей; но если б мог я только

Поведать их – я растерзал бы дух твой!..

Уильям Шекспир. Гамлет

(пер. А. Л. Соколовского)

Леди Оттолайн Вайолет Энн Кавендиш-Бентинк, подобно Бертрану Расселу, выросла в эгоистично тесных границах привилегированного мирка – викторианской вселенной в духе «Серых садов», полной наследственного богатства и нелепого элитизма.

Как и мир Берти, ее среда – это общество, укутанное в шелка; мир богатства, права рождения, надежд, статуса, чести, наследия и шарма. «Мы оба принадлежали к старому режиму», – скажет позже Оттолайн. Однако ее жизнь больше напоминает аристократическую костюмированную драму, чем его, – драму счастливую, легкую, скорбную и бестолковую одновременно. Штат прислуги в доме. Экстравагантные наряды. Сказочные поместья. Летние резиденции. Городские квартиры. Величественные залы. Роскошные комнаты. Авангардное искусство. Изысканный фарфор. Важные павлины. Жемчужное ожерелье, когда-то принадлежавшее Марии-Антуанетте. Роскошный отдых на эксклюзивных швейцарских курортах и богатых итальянских виллах – Венеция. Падуя. Болонья. Равенна. Урбино. Губбио. Сиена. Перуджа. Ассизи.

Это пыльный старый мир, где сверкает даже пыль.

Как и Бертран, Оттолайн рано осталась без отца. Он был генерал-лейтенантом. Кавалерийским офицером. Служил в 7-м драгунском полку – среди тех военных в лихих, безупречных мундирах, со сверкающими стальными саблями. На фотографии 1870-х годов седовласый джентльмен сидит за столом с пером в руке – гордый, внушительный, но при этом мягкий. На снимке он кажется располагающим к себе, какими часто видятся отцы, которых теряешь в детстве.

После смерти отца юная Оттолайн переехала с семьей в богатое, но пустое место под названием Уэльбекское аббатство – гулкое, холодное и словно выхолощенное поместье на окраине Шервудского леса. Это было хаотичное нагромождение огромных одиноких зданий в имении, которым десятилетиями управлял ее недавно умерший дядя – эксцентричный старый затворник, прозванный «герцогом-кротом» в честь его самой поразительной причуды: он был одержим идеей рыть туннели вокруг своего древнего поместья.

* * *

Это были масштабные раскопки, а не какие-то крошечные лазы. Он создавал целые подземные залы. Гулкие коридоры длиной в мили. И это были серьезные инженерные достижения. Один туннель проходил под озером. В некоторых помещались полноценные дороги. Отдельные участки были высотой с грузовик и такой ширины, что несколько человек могли идти бок о бок – не то чтобы герцог когда-либо так делал. Он распорядился прорыть параллельные туннели рядом с главными, чтобы