Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс Страница 32

Свет в зале гаснет. Занавес поднимается. В первой сцене он должен был стоять спиной к залу, вставив ключ в замочную скважину. Спиной он чувствовал свет софитов. И в этот момент… «Холод пробежал у меня по позвоночнику – и я повернул ключ».

Щелк! Звук разнесся по всему залу.

В ту самую секунду он понял, зачем велел выстроить сцену именно так и почему хотел начать спектакль именно с этого: «Я запер их вместе с собой – зрителей. Развернулся. Шагнул ближе к рампе. И начал: "Итак, преобразило солнце Йорка / В благое лето зиму наших смут. / И тучи, тяготевшие над нами, / Погребены в пучине океана". Они были у меня вот тут», – закончил он, сжав кулак.

Он поднял бокал и чокнулся со мной. До той самой секунды на сцене он не знал, как будет играть. Но как только нащупал стержень – всё встало на свои места. И я прекрасно понимал, о чем он говорит.

* * *

Во время работы с Оливье в моей жизни произошло еще одно знаковое событие: я нашел женщину, на которой женился. Петронелла Баркер была дочерью Эрика Баркера и Перл Хакни – звезд радио BBC военных лет. Радио тогда оставалось единственным развлечением, так что в моих глазах ее родители были фигурами поистине королевского масштаба. Мы с Петронеллой были совершенно разными, но влюбились друг в друга. Свадьбу сыграли 2 сентября 1967 года, и Оливье преподнес нам в подарок на бракосочетание роскошное постельное белье.

А затем последовали два худших года в моей жизни. Теперь они мне кажутся какой-то давно погребенной древностью, свитками Мертвого моря[62]. Скажу лишь, что наши полярные характеры и мой алкоголизм обрекли эти отношения на крах с самого начала.

Мы жили в крошечной квартирке в здании паба Kings Arms, у самого моста Патни. По вечерам я заходил в винную лавку за виски и тащил бутылки домой. У моей депрессии не было дна, а выпивка работала как соска для младенца. Я тонул в мрачных раздумьях. Она закатывала истерики.

К тому моменту, когда мы осознали, насколько чудовищно не подходим друг другу, Петронелла уже была беременна. Мы попытались сохранить семью ради будущего ребенка, но из этого ничего не вышло. Брак трещал по швам, задыхаясь от взаимных претензий и ревности. Моя актерская карьера шла в гору, что вызывало у нее только глухую досаду. А на меня давил колоссальный груз ответственности: нужно было выплачивать ипотеку и содержать семью.

И вот посреди всего этого хаоса 20 августа 1968 года родилась девочка. Эбигейл. Чудесный ребенок. Мои родители приехали из Уэльса, чтобы на нее посмотреть. Петронелла их на дух не переносила и постаралась улизнуть из дома до их приезда. «Что, поехал к мамочке и папочке?» – язвила она всякий раз, когда я навещал их. Родители расплакались, увидев Эбигейл. Они в нее просто влюбились. И очень тревожились за меня. Когда я провожал их на вокзал, толкая впереди себя коляску с Эбигейл, отец не смог даже выдавить из себя слова прощания. Они с матерью понимали, что дела мои плохи: и с браком, и с выпивкой. За себя им тоже было горько. Наконец-то они стали дедушкой и бабушкой, но все шло к тому, что внучку у них отнимут.

Стоило Эбигейл меня увидеть, как она расцветала и заливалась смехом. Меня поражало: как такой разрушительный союз мог породить настолько прелестное, светлое создание? Подумать только: посреди всего этого кромешного кошмара, которым был наш брак, вместе с моими провалами случались и эти мгновения абсолютной нежности с ней.

Ее детская становилась для меня убежищем. К несчастью, в доме были и другие комнаты – и там творился настоящий ад. Петронелла не упускала случая напомнить мне, какое я ничтожество. А я пил – словно пытался доказать ее правоту. Жить со мной было невыносимо, тут у меня нет ни тени сомнения. Я просто не умел быть «хорошим». Не знал, как разорвать этот порочный круг, как стать нормальным человеком, как не дать себе окончательно сорваться в бездну.

Мы с Петронеллой ругались постоянно, но в тот вечер скандал дошел до точки кипения. Я вернулся с натурных съемок в Шотландии. Вымотанный до предела после бесконечных смен на площадке и долгой дороги, я поставил чемоданы в прихожей. Но не успел я снять пальто, как Петронелла набросилась на меня. Глядя с нескрываемым презрением, она процедила полным яда голосом:

– О, пожаловал Его Величество! С прибытием, владыка и господин!

– Петронелла, я еле на ногах держусь, – сказал я. – Весь день в дороге.

– Надо же! Его Величество изволит говорить!

Я никогда не был склонен к физической агрессии, но в тот момент меня захлестнула такая волна ненависти, что я испугался – и за себя, и за Петронеллу. Не говоря ни слова, я прошел мимо нее в детскую, где спала Эбигейл. Ей был годик. Она только-только начала ходить и каждый день познавала мир. Все твердили, что она – моя копия; глаза у нее были мои, голубые. Я посмотрел на нее и прошептал: «Прощай». Затем вернулся в прихожую, подхватил чемоданы и вышел за дверь, так и не сняв пальто.

Мы с Петронеллой прожили вместе два года. Я порывался оставить ее бессчетное количество раз. Но именно в тот вечер я понял: надо уходить. Насовсем. Иначе… один бог знает, чем все закончится. Я бежал по Ричмонд-роуд, а голос в голове твердил: «Не останавливайся. Просто иди и никогда не оглядывайся». У реки я на секунду замер – мелькнула мысль броситься в ледяную воду.

Я бежал и спрашивал себя: как я до этого докатился? У меня были жена и ребенок. Уютная квартира, обставленная антиквариатом. Карьера шла в гору. И все же я бежал от этой жизни так, словно спасался из горящего сарая. Мне было страшно, я окончательно запутался. Моя неугомонность – великий дар с одной стороны и сущее проклятие с другой – теперь причиняла страшную боль окружающим. Но тогда мне казалось, что это был единственный способ выжить.

В ту ночь я шел быстро и все не останавливался. Даже не понимал, куда меня несут ноги. Наконец я наткнулся на какой-то паб и ввалился внутрь, тяжело дыша.

– У вас телефон есть? – выпалил я женщине за стойкой.

– Бегаешь от полиции, милок?

– Нет. От жены.

– Ну, тогда храни тебя Господь.

Я позвонил другу, Дэвиду Свифту, – он был шафером на моей свадьбе. Поймал такси до Северного Лондона и переночевал у него.

Я уже несколько раз раньше срывался из дома, но всегда возвращался. В ту ночь я понял, что пути назад нет. Та суббота, 25 октября 1969 года, стала последним днем моего первого