Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер Страница 30

Оно без фотографии, при проверке не принесет особой пользы. Зато, по крайней мере, у меня есть новая личность, которую можно использовать. Когда выдаешь себя за действительно существующего человека, чувствуется больше уверенности, чем когда придумываешь имена. Мои помощницы идут на большой риск: если гестапо арестует меня с этими документами в кармане, в опасности окажется и их семья. Сестры делятся со мной всем. У них мало еды, но достаточно, чтобы не голодать. Карточные пайки становятся все меньше, хотя я редко голодна. Чем сестры зарабатывают на жизнь, я не знаю. Часто они уходят, чтобы навестить друзей, другую сестру или племянницу. Иногда говорят, куда идут, иногда нет. Когда не говорят, часто берут с собой половину хлеба, банку варенья, чай или контейнер с супом.

Однажды я подхожу в тот момент, когда младшая сестра стоит в коридоре и натягивает перчатки – собирается уйти. Незадолго до этого она завернула хлеб и маргарин в сумочку и засунула ее в хозяйственную сумку. Впервые осмеливаюсь спросить:

– Куда ты?

Она открыто смотрит мне в лицо и улыбается.

– Ты не единственная.

– Еврей?

– Мужчина, уже пожилой. Не могу сказать больше.

Киваю. И не хочу знать больше.

Мне интересно, как им удается обеспечивать скудными продовольственными пайками в том числе и его. Возможно, они получают поддержку от братьев и сестер. Может, покупают продукты на черном рынке.

Наступила поздняя осень 1943 года. Бомбардировки происходят чаще и внушают страх, поскольку я по-прежнему не могу пойти в бомбоубежище.

Когда прилетают самолеты, я ложусь в постель или сажусь на диван и заползаю под одеяло, будто оно способно защитить меня от бомб. Сижу, съежившись, пока они падают, и жду. Наша округа мало затронута, но слышу отдаленные взрывы, сирены, запах гари лезет в нос. Чувствую себя единственным человеком во всем городе, который не прячется от летчиков под землю. В то же время невозможно ненавидеть летчиков, потому что воздушные налеты – это знак, что нацисты не недоступны. Чем хуже будет эта война, тем больше вероятность, что я ее переживу.

Снова одна в квартире, когда раздается звонок в дверь: безобидный, обыденный звук, который пугает меня больше, чем вой сирен во время тревоги. Снова и снова нужно принять решение: открывать или нет? Звонок в дверь может означать, что угодно: приход знакомого человека, арест.

Открываю. Двое мужчин стоят на лестничной клетке. Снова двое мужчин.

Я беру себя в руки:

– Да, пожалуйста?

Надеюсь, мой голос звучит дружелюбно и невинно.

Не здороваясь, мужчины входят, спрашивают о сестрах.

– Их здесь нет.

– А вы кто?

– Племянница.

Потом называют имя.

– Вы знаете этого господина?

– Нет.

Я его не знаю, но подозреваю, что это имя человека, которого сестры тоже скрывают.

– Где ваши тети?

– Они у родственников. За городом.

– Значит, они и ваши родственники.

– Не напрямую.

– У ваших теток много друзей? Вы их знаете?

– Нет, я не живу в Берлине.

– Тогда что вы здесь делаете?

Я ищу ответ, не слишком упрощенный, но и не слишком авантюрный.

– Я хотела кое-что купить. Тети оставили меня в квартире, чтобы я могла отдохнуть.

– Как вас зовут?

Это просто. Называю имя племянницы.

– Дата рождения?

Мертвая тишина. До сих пор у меня на все был ответ, но внезапно в голове остается пустота. Все исчезло. Мозг больше не работает. Дата рождения племянницы. На самом деле я ее знаю – сто раз смотрела на свидетельство о рождении, запомнила. Но теперь в памяти ничего. Молчу слишком долго. Внутри взываю о помощи. К кому, к Господу? Я знаю: если сейчас ничего не скажу, все будет кончено. Документ лежит в комнате младшей сестры, на столе, среди других бумаг, еще вчера я посмотрела на него. И сейчас отдала бы все, чтобы иметь возможность хотя бы мельком взглянуть.

– Ну, ну, – говорит один из мужчин, на этот раз почти дружелюбно, – не нужно так нервничать!

Я смотрю на него. Совершенно обычное мужское лицо, чиновничье лицо. Почти абсурдно, что я должна его бояться.

Внезапно вспоминаю и называю дату.

– Что ж, тогда, – говорит он, – до свидания.

Поворачиваются и уходят. Я закрываю за ними дверь.

И только сейчас приходит страх. Он расползается по всем конечностям. Мне снова повезло. Если бы у них возникло подозрение, была бы арестована не только я, но и сестры, а может, и их племянница, у которой все-таки есть маленький ребенок. Человек, которого они прячут, был бы предоставлен сам себе. Сестры перестали бы приносить ему еду, и в какой-то момент ему пришлось бы покинуть укрытие.

Когда я думаю о том, что все это могло бы произойти, внезапно успокаиваюсь. Я знаю, что делать. Собираю чемодан. Свидетельство о рождении племянницы кладу в карман. Сестрам оставляю короткое сообщение. Снова исчезаю через черный ход. На этот раз не знаю, куда мне идти, но я должна. На этот раз у меня нет нового адреса.

Нацисты – половинки свиной туши: укрытие у Кемплеров

Куда идти? Бесцельно хожу по улицам. Уже поздняя осень и прохладно. Три четверти года прошло с тех пор, как я спряталась, тогда, зимой. Скоро придет новая зима. На ходу пытаюсь сосредоточиться. Кто все еще в городе, кому еще можно доверять? Я узнала, что не могу ожидать помощи ни от кого и то что помощь иногда приходит с неожиданной стороны. Ради меня рисковали жизнью совершенно незнакомые люди. А собственная тетя отослала меня.

Вот уже три четверти года я не видела никого из друзей и родных. Всех евреев, вероятно, уже забрали, или им грозит депортация, а единственная нееврейка, которую я знаю, – тетя Анна.

Внезапно в голову приходит мысль. Когда мы отправляли домашние вещи к ней, мебель забирали двое молодых людей, коллеги ее сына Эгберта, который работал продавцом в автосалоне компании «Карнап и Франк» на Курфюрстендамм. Возможно, он все еще там, а может, и двое мужчин, помогавших с транспортировкой. Когда они забирали нашу мебель, я разговаривала с ними. Они не говорили прямо, но испытывали к нам сочувствие, – это было видно. Один, господин Верли, темно-русый, в очках. Он приехал из Швейцарии. У другого – темные волосы, говорил по-немецки с мягким, слабым акцентом, венгр.

Теперь у меня есть цель. Я иду по Курфюрстендамм. Наконец оказываюсь перед автосалоном. Он состоит из магазина и гаража. Внутри машины, предлагаемые для покупки, и