Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева Страница 3

Из переданных записок видно: Сергей Григорьевич понимает, что ему может грозить, но его сестра София в ответном письме волнуется о том, что в камерах темно и сыро, что с заключенными «дурно обращаются». Она даже не представляет себе, какая судьба ожидает брата.

Мать Сергея, Александра Николаевна, находящаяся при императрице Марии Федоровне, в письмах к сыну просила его быть покорным и раскаяться.

«…от материнского моего благословения я тебя лишить не в силах никогда, а прошу слезно Бога о твоем чистом и сердечном раскаянии пред мной и пред Господом… Откровенно признайся во всем Государю и твоим чистым раскаянием перед ним возврати мне, твоей несчастной матери, в тебе сына утешительного»8.

В эти же дни, 2 января, Мария Николаевна родила сына, которого назвали Николаем. Родные об аресте мужа ничего ей не сказали, однако плохие вести распространяются быстро. Узнав о заключении мужа в Петропавловскую крепость, она передала ему письмо:

«Я узнала о твоем аресте, милый друг. Я не позволяю себе отчаиваться. Какова бы ни была твоя судьба, я ее разделю с тобой, я последую за тобой в Сибирь, на край света»9.

В тоне этого письма нет колебаний. Но она здесь просто верная жена, готовая разделить судьбу мужа.

Еще одна записка от Сергея Волконского помогает лучше понять, каким был этот человек, по каким правилам жил, какие принципы были для него незыблемыми.

«Ma chere ami Sophie, прости мне небрежность моей записки. Я даже не знаю, получишь ли ты ее – из твоих ответов я вижу, что ты не получаешь моих писем, кроме того одного, что было послано через официальное разрешение. Благодарю тебя, дорогой друг мой, за участие в моей судьбе. Мне было даровано свидание с моей обожаемой Marie. Она уверила меня, что последует за мной, если меня приговорят к каторге. Не знаю, имею ли я право на такое утешение, хотя не могу не желать его всем сердцем. Береги себя, моя дорогая сестра, и будем мужественны. Даже когда нас лишают прав дворянства, его обязанности нам остаются»10.

Сергей Волконский пишет записки из тюрьмы на любых клочках бумаги, но на этих клочках оказываются очень важные сведения о нем самом. Говоря о лишении его дворянства, он не жалеет о потере привилегий, но уточняет важное для него: «обязанности нам остаются».

Одной из обязанностей Сергея Григорьевича Волконского, мужа и отца, было позаботиться о жене и сыне. До отъезда в ссылку он отправил на имя генерал-лейтенанта А.Х. Бенкендорфа «Завещание».

Своему сыну он завещал два имения: Нижегородское и в Черниговской губернии, «чтобы до его совершеннолетия управлялись они его братом Н.Г. Репниным», «с выделением положенной части М.Н. Волконской», ей же был завещан дом в Одессе и там же земельные угодья.

С.Г. Волконский, которого допрашивали в Следственном комитете, на вопросы отвечал подробно, своего участия в делах тайного общества не скрывал.

В «Алфавите членам бывших злоумышленных тайных обществах» отмечены все этапы его деятельности, активное участие в работе по объединению Южного и Северного обществ; однако отмечен и его отказ принять участие в «злоумышлении при Бобруйске в 1823 (году)» и позже, т. е. Сергей Григорьевич был против истребления царской фамилии11.

Арестованные, находящиеся под следствием, и их родственники с тревогой ожидали решения Верховного суда. Первоначально Сергей Григорьевич Волконский в числе 31 «государственного преступника первого разряда» был приговорен к смертной казни «отсечением головы», затем приговор был смягчен: его приговорили к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу на 20 лет. Вскоре срок каторги был сокращен до 15 лет с последующим поселением в Сибири.

Позже С.Г. Волконский рассказал жене, а она подробно описала его переход к каторжной жизни: «Вот как это произошло: 13 июля, на заре, их всех собрали и разместили по категориям на гласисе против пяти виселиц. Сергей, как только пришел, снял с себя военный сюртук и бросил его в костер: он не хотел, чтобы его сорвали с него… затем им всем приказали встать на колени, причем жандармы подходили и переламывали саблю над головой каждого в знак разжалования». Это был акт гражданской казни. В крепости осужденные получили одежду каторжников – «куртку и штаны грубого серого сукна»12.

Когда представляешь себе мучительную, оскорбительную процедуру этой казни и подготовки заключенных к долгой, тяжелой ссылке и каторге, вдруг ясно понимаешь, что судить декабристов все же будет не государь, не члены суда, не жандармы, а время. Жестокая судьба выдающихся людей останется в памяти потомков примерами мужества, благородства, силы воли, способности все выдержать и не смириться. А имена тех, кто их казнил, бесславно растворились во времени.

Их память на земле невоскресима;

От них и суд, и милость отошли.

Они не стоят слов: взгляни – и мимо.

Данте Алигьери не сомневался: каждый из живущих в результате получит по заслугам.

В этот же день, 13 июля 1826 года, на Кронверке Петропавловской крепости были казнены пятеро декабристов, приговоренных к повешению: П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, П.П. Каховский. И в Москве, и в Петербурге не верили, что эта страшная казнь состоится. Государь Николай I, которого ни одна пуля не тронула на Сенатской площади, стал убийцей этих людей. Такое иногда случается в истории…

Декабрист Александр Поджио, отбывавший ссылку в Сибири, друживший с семьей Волконских, в «Записках», написанных после отбытия ссылки, размышлял о причинах той жестокости, с которой Николай I и судьи расправились с людьми, желавшими блага для России.

«И каким образом все эти судьи, зародившиеся при Екатерине и возникшие при Александре, не были проникнуты духом кротости этих двух царствований, чтобы так скоро, внезапно отказаться от всего прошедшего и броситься, очертя голову, в пропасть казней и преследований! Каким образом решились они так быстро, необдуманно перейти ту черту, так резко отделявшую правление милосердное, человеколюбивое от правления жестокого, бесчеловечного! Скажите, где и когда они видели во всю свою долголетнюю жизнь и эти виселицы, и эти каторги в таком числе и таком размере?»

«Власть при Александре хотя была и дремлющая, но при Николае она сделалась притеснительною и, достигши до высшей степени своевластия, она тяжко и непробудно залегла смертным