Николай Японский - Дневники св. Николая Японского. Том ΙII Страница 292

21 августа/2 сентября 1898. Пятница.

В девять часов был молебен пред началом учения; я сказал на нем поучение учащимся, чтобы «яркою звездою пред душевными очами имели всегда свою цель, а она им напоминается ежедневно несколько раз словами молитвы „Да святится имя Твое”, и чтобы старались уготовить себя для сей цели, развивая ум науками, сердце — взаимною любовию и соблюдением чистоты душевной, волю исполнением всех правил инструкций».

В Семинарии и Женской школе происходили симбокквай’и, на которые я дал по пять ен, ибо учащихся там и здесь много.

О. Андроник уехал в Оосака с поездом в 6 ч. Р. М.

22 августа/3 сентября 1898. Суббота.

В школах начались классы. Я располагал начать занятия переводом с Накаем; но болезнь желудка заставила целый день пролежать в постели, — простудил третьего дня, напившись после ванны из графина, хотя и не холодной, воды; так–то в старости делается слаб человек! — О. Андроник благополучно прибыл в Оосака, о чем дал знать телеграммой.

23 августа/4 сентября 1898. Воскресенье.

До Литургии было крещение младенцев.

Началось пред Литургией воскресная школа.

Вечером, в шесть часов, прозвонил колокольчик к занятиям, но в Катихизаторской школе не оказалось ни единого человека, в Певческой — только один, все прочие где–то на прогулках. Это побудило меня поручить надзор за сими школами о. Федору Мидзуно, который живет тут же в доме, тогда как Иоанн Сенума — к Семинарии, далеко отсюда. Сенума уже несколько раз просил меня сделать это. Призвал я его и освободил от заведывания в качестве «кочёо» Катихизаторской и Певческой школами, возложив тут же его обязанности на о. Мидзуно, а когда собрались ученики, объявил и им это, дав строгий выговор за несоблюдение самого важного из правил школы.

24 августа/5 сентября 1898. Понедельник.

Из Окаяма от «гиюу», слепца Петра Дазай и еще одного, еще к Собору получено было прошение — переменить священника Игнатия Мукояма, — «не нравится, мол», (кандзи–о варуку суру), — больше никаких причин не представлялось. Конечно, и прошение потому оставлено без внимания, даже к Собору не показано, так как адресовано было лично мне, а только дал я прочитать его о. Игнатию, в назидание и предупреждение его. Но Дазай и его приятель прислали вопрос: «Почему–де их прошение не исполнено?». И опять обвинений против о. Игнатия никаких. Дело, однако, так оставить было нельзя, чтобы вражда не разрослась. Назначенному во время Собора благочинным над о. Игнатием о. Андронику поручить разобрать дело неудобно было, ибо он языка еще не знает достаточно для сего; а написал я о. Семену Мии съездить в Окаяма и узнать, почему просят сменить о. Игнатия, и помирить Дазая и прочих с ним. Послал ему на дорогу и пропитание там на время следствия десять ен. Сегодня получено от него письмо самого успокоительного свойства: решительно никаких поводов нет к вражде христиан с о. Игнатием; ничего они не могли сказать против него, кроме — «одевается слишком просто, что–де не к лицу священнику в таком роскошном городе, как Окаяма», «жена его горда» (тогда как она, Лукия, лучшая из воспитанниц Женской школы, просто скромна и молчалива) и подобное. Пишет о. Мии, что успел уговорить жаловавшихся вполне помириться с о. Игнатием, что недовольство их было только следствием интриг прежнего катихизатора и его жены против священника. И слава Богу! Во время Собора катихизатор Иоанн Судзуки (Идзу) и Петр Уцияма, бывший в Эма (Идзу), говорили нехорошо о христианах в Эма и Нираяма, — «что они немирны, ссорятся между собой и с катихизаторами». Речи их попали в «Гидзироку». И как же оскорбились христиане Эма! Прислали мне огромное прошение с заявлением, что Судзуки и Уцияма оклеветали их, что ныне, по причине их злословия, они должны лишиться церковного дома, ибо владелец земли, на которой он построен, требует землю обратно, — и прочее, и прочее. Я написал им, что сделал выговор Иоанну Судзуки и Петру Уцияма за их речи, но что землевладелец, конечно, не лишит их земли, ибо их взаимный мир у него пред глазами и слова, несправедливо укоряющих их, не могут влиять на него. В ответ на это они требуют, чтобы Судзуки и Уцияма в «Сейкёо–Симпо» напечатали, что отказываются от своих речей на соборе, обвиняющих христиан Эма в ссорах между собою — Петра Уцияма я призвал и убедил сделать это; он обещал. Потом нужно будет убедить Судзуки сделать то же, чтобы кончить все мирно, — христиане Эма, однако, едва ли сделаются оттого лучше; нужно правду сказать, — плохи они очень: и грубы, и ссорливы, и холодны к Церкви, — сам я видел все это, посещая их.

25 августа/6 сентября 1898. Вторник.

Токио и Тоносава.

Утром начал занятие переводом Священного Писания с Павлом На–каи’ем. С слова «иметь» следовало начать; показалось трудно, перешли на слово «имя», и это не смогли. Оказалось, действительно, утомление болезнию желудка, не прекращающейся и доселе. Бросил я все и уехал в путешествие. Следовало: быть в Тоносава, чтобы посмотреть, как произведены плотничьи работы по постройке столовой учеников и прочего, также окрасочные и прочие; в Одавара, чтобы вновь попытаться помирить немирных христиан с о. Петром Кано; в Кёото, чтобы посмотреть новокупленную землю и распорядиться употреблением зданий на ней; в Осака, чтобы посмотреть, как произвести ремонт зданий, и распорядиться устройством зимнего помещения для о. Андроника.

В десять часов уехал из Токио; в пять с половиною был в Тоносава, предупредив по пути о. Петра Кано, что буду на обратном пути говорить с немирными.

Ночевал у Фудзия. Ночью был ураган, наделавший много бед в Японии; между прочим повредивший чугунку, ведущую в Кёото. — По прибытии к себе, в Тоносава, выпил шесть стаканов горной чистой воды и сделался здоров, — такое–то благо чистая вода!

26 августа/7 сентября 1898. Среда.

Тоносава.

День прекрасный. Толковал с Михеем, — строго–настрого запретил ему безобразить деревья отпиливанием ветвей, к чему он имеет слабость, точно помешанный на том, — все деревья страшно обезображены, хотя я каждый год воюю с ним из–за этого. Гулял, пил воду и к вечеру совсем поправился. Вечером пришли двое немирных из Одавара просить о выселении о. Петра оттуда, о чем и речь не может быть поднимаема, как о деле, решенном прежде.

Ночевал в иностранной гостинице, в Таманою, — и вперед не буду — дорого. Англичанка с двумя дочерьми — красавицами, но красноволосыми, пристала с разговором: чтит графа Толстого, знает Скобелева, в глаза говорит русскому: «русскому нельзя верить»; муж ее служит в Афганистане, — должно быть, из побитых под Кушкой.