Встречь солнцу. Рассказы об истории Сибири - Михаил Николаевич Щукин Страница 29

берег, впереди долгая северная зима… Даже у самого смелого человека сожмется сердце от безысходности. Но ведь не зря говорят в народе: глаза боятся, а руки делают. Собрав по бревну плавучий лес на берегу, моряки выстроили избушку, засыпали ее для тепла снегом. Из снега же вокруг избушки соорудили вал, а на валу поставили две пушки. И начали зимовать.

Иван Бахов долгой зимовки не вынес – умер. Но даже смерть товарища не остановила Шалаурова. Летом следующего, 1762 года он снова отправляется в плавание, упрямо и настойчиво – на восток. Снова рвет паруса ветер, снова ледяное крошево стучит в деревянный борт. Льды становятся все плотнее. Чтобы избежать очередной западни, когда судно оказывается полностью неподвижным среди торосов, Шалауров принимает решение зайти в Чаунскую губу, в которой до этого еще никто из русских моряков не бывал. В поисках удобного места для зимовки Шалауров обошел всю губу, но пристать нигде не решился: слишком уж дикой и пустынной была округа. Пришлось снова возвращаться на Колыму. Весной следующего года Шалауров планировал продолжить плавание, но его экипаж, измотанный донельзя трудностями плавания, отчаянно взбунтовался и потребовал возвращения на Лену. С усталыми и обозленными людьми много не поспоришь. Пришлось подчиниться.

Собственные средства, вложенные в это предприятие Шалауровым и покойным Баховым, закончились. Для того чтобы предпринять новое плавание, требовались деньги. Шалауров отправляется в Москву и начинает длительный и унизительный поход по чиновничьей лестнице. Доказывает. Кланяется, просит – и добивается своего! Средства от правительства для новой экспедиции получены. Из этой экспедиции, последней в своей жизни, Шалауров уже не вернулся – направляясь к Шелагскому мысу, он погиб вместе со своим экипажем. Целых 59 лет никто ничего не знал о его гибели, и только в 1823 году один из участников врангелевской экспедиции обнаружил на востоке от Шелагского мыса старую, полуразвалившуюся избушку из плавучего леса, которая стояла почти на самом берегу моря. Здесь же лежали обломки судна и человеческие кости – вот и все, что осталось…

Еще одно историческое совпадение. Шалауров погиб в 1764 году. В том же году указом от 14 мая велено было снарядить экспедицию для прохода Северным океаном на Камчатку и все сведения о ней держать до времени в строжайшем секрете, даже от Сената, официально же именовать ее так: «экспедициею о возобновлении китоловных и других звериных и рыбных промыслов». Указ родился не случайно, толчком к нему послужило «Краткое описание…» Ломоносова, о котором мы уже говорили. И секретность тоже была не случайной: нетрудно предположить, что целью новой экспедиции была не столько Камчатка, сколько Восточная Индия. Иначе чем объяснить, что ломоносовское сочинение оставалось засекреченным несколько десятков лет и было обнародовано лишь в 1847 году, когда его издал гидрографический департамент.

Итак, при государственной опеке, в обстановке секретности, собирается новая экспедиция. С особенным тщанием и прочностью были построены новые суда, которые получили названия по именам своих командиров: «Чичагов», «Панов», «Бабаев». На палубах, кроме пушек, располагались печи. На Шпицберген заранее было переправлено несколько изб, баня и амбар – своего рода «перевалочный пункт».

В мае три судна зашли на Шпицберген и тронулись дальше. Но вскоре уткнулись в непроходимые льды. После нескольких безуспешных попыток преодолеть их суда повернули обратно и ушли в Архангельск. Чичагов, как руководитель экспедиции, сразу же испытал на себе начальственный гнев. Адмиралтейств-коллегия была очень недовольна неудачей. Чичагову после выговоров было приказано: в следующем году повторить попытку. И Чичагов ее повторил. Но и в этот раз путь преградили льды. Они простирались от «запада-юго-запада через север и восток до юга». Суда ушли обратно в Архангельск.

Таким образом, не состоялся проект Ломоносова о проходе Северным океаном в Восточную Индию, как не удалось и Шалаурову добраться до Камчатки. Если смотреть на эти события холодно и прагматично, можно заключить – полная неудача. Но, по большому счету, это совсем не так. Наоборот! Благородное дело втуне не пропадает. И простой купец, и великий ученый стремились послужить великой России. И послужили ей с честью. А это – главное.

«Занимался какими-то странными действиями…»

ак писал автор Иркутской летописи о начальнике Нерчинских заводов Василии Васильевиче Нарышкине. Писал, надо прямо сказать, очень и очень мягко, потому что личность Нарышкина – одна из самых колоритных в галерее сибирских начальников, которые оставили после себя и современникам и потомкам худую славу. О ней тоже нужно рассказывать – в назидание.

Итак, новый начальник Нерчинских заводов появился на своем рабочем месте в 1775 году. Появился необычно: поселившись в отведенном ему казенном доме, Нарышкин велел наглухо закрыть ставни и никуда из дома не выходил целых одиннадцать месяцев. Во время своего добровольного затворничества писал разного рода письма, в которых давал советы по… огородничеству. На Пасху он решил выйти к народу. Но как?! Представьте себе: первого человека Нерчинских заводов (фигура по тем временам очень крупная!) ведут в церковь две толстых бабы, а он приплясывает и поет любимую песенку: «Батюшка богат, черевички купил…» Следом за ним нестройной толпой шествуют заводские чиновники и подпевают своему сумасбродному начальнику. Люди смотрели и плевались.

Но это были только цветочки. За цветочками, как известно, – ягодки. Всякого навидались нерчинцы, люди бывалые, но и они рты разинули от удивления, когда Нарышкин ни с того ни с сего стал закатывать огромадные пиры. На пирах этих сажал за стол, поближе к себе, каторжных, а чиновников своих заставлял, чтобы они прислуживали, подавая вино и кушанья. Столы прогибались от угощений, вино лилось прямо из бочек. Но «гвоздем» всякого пира были минуты, по-особому любимые Нарышкиным: щедрой рукой швырял он в толпу казенные деньги – немерено! Гуляем, человеки!

И еще было у него любимое занятие: производить каторжных в офицерские чины. Таким образом он произвел ни много ни мало – 120 человек!

Никаких отчетов о раскиданных казенных деньгах Нарышкин в Петербург, конечно, не посылал, а когда казна опустела – не бездонная же! – он стал брать деньги у богатого иркутского купца Сибирякова, который арендовал несколько нерчинских заводов. Но скоро и Сибиряков отказал Нарышкину – сколько можно?! Обиженный Василий Васильевич раздумывал недолго: велел подкатить к дому Сибирякова пушки и пригрозил, что откроет пальбу, если не получит денег. Перепуганный купец появился на крыльце с серебряным подносом, а на подносе – пять тысяч рублей.

Сумасбродная фантазия Нарышкина предела не ведала. Из крестьян и каторжных он набрал собственную «лейб-стражу». Повелел