Шостакович. Маршал советской музыки - Леонид Валентинович Максименков Страница 28

ОГПУ „Динамо“». 17 апреля, за неделю до исторического апрельского постановления по вопросам литературы и искусства, Оргбюро ЦК декретирует: «Считая необходимым и в дальнейшем всемерное развитие физической культуры в рядах Красной Армии, считать нецелесообразным организацию специального всеармейского физкультурного общества. Предложить вести это дело в существующем до сих пор порядке, установив еще более тесную связь с ВСФК». Такая фрагментарная политика не противоречила постановлению ЦК о физкультурном движении в СССР от ноября 1929 г.[78] ШДД иллюстрировал средствами музыки спортивное строительство Советского государства. Советские министерства и ведомства, особенно силового блока, превращались в своего рода политические партии. Со своими газетами, издательствами, аппаратами Агитпропа, хорами и ансамблями, спортивными обществами, памятными датами и иконостасами героев и мучеников. Разумеется, с прикрепленными писателями, художниками и музыкантами. Заигрывание ШДД с темой «Динамо», да еще в ее международном измерении, разумеется, не могло пройти незамеченным от всевидящего ока. Однако и этот балет, подобно опере «Нос», провалился. Современная тематика была не только злободневной, но и скоропортящейся. Тема советского спорта за границей в конце 1930 г. на фоне очередного обострения внешнеполитического положения страны не оказалась востребованной.

30 октября ШДД в письме режиссеру Николаю Смоличу называет виновными в неудаче «Золотого века» И.И. Соллертинского и члена ЦК РАБИСа В.М. Городинского. Сам он не может защищать свой балет, потому что «по причине художественного содержания есть произведение антихудожественное». В моменты творческих провалов он становился ленинградцем и разыгрывал карту соперничества двух столиц, вставая в позу обиженного и затравленного московскими врагами и завистниками: «Но сейчас Вы, вероятно, стали совсем москвичом. Москва ведет линию травли меня и, возможно, что этому „течению“ Вы поддались. Поэтому я не еду немедленно в Москву к Вам с моей новой оперой, а предварительно пишу. Если Вы считаете, что моя [музыка] может выдержать сравнение с г.г. Давиденками, Ковалями и Чемберджи, то…»[79]

В конце 1920-х – начале 1930-х списывание творческих неудач и провалов на конъюнктурную политику, какую-то особую линию или коварные козни Москвы и москвичей было сильным преувеличением. Ленинград по праву и по инерции бывшей имперской столицы сохранял значительную культурную автономию. Примерно такую же, как союзные советские республики (Украина, Грузия или Армения). Вопросы театрального репертуара, открытия и закрытия газет и литературных журналов, конфликтов между ними, публикации сомнительных материалов решались на месте, в Ленинграде, в Смольном, и очень часто без консультации с Кремлем и со Старой площадью. У члена Политбюро, одновременно секретаря ЦК ВКП(б) и руководителя ленинградских большевиков Сергея Кирова были безусловные привилегии и прерогативы в этих сферах деятельности. То же самое касалось столиц союзных республик. В вопросах искусства, культуры, языка, образования и просвещения они все еще оставались суверенными независимыми государствами. Упоминание фамилий московских оппонентов во множественном числе (давиденки, ковали, а ранее хайты и др.) было обычным приемом уничижительной критики. Этим люди занимались на бытовом уровне, а пропаганда – на публичном. Особенным великорусским шовинистическим душком это отдавало, когда речь шла о фамилиях инородцев, прежде всего украинцев и евреев. В сентябре или октябре большевик Мейерхольд на какой-то питерской конференции МОДПиКа бросает обвинение в лицо РАПМу: «Вы – охвостье Чайковского». При этом он якобы добавляет: «Вы душите Шостаковича».

Апрельское постановление ЦК ВКП(б)

Исторический для советской культуры пятнадцатый от победы Октябрьской революции, 1932 г. начинался для ШДД без потрясений. В драме под названием «Сталинская революция сверху» ничто не предвещало его главного сногсшибательного эпизода. 28 января ШДД сообщал Шебалину, что 3 февраля будет исполняться «Эдип» Игоря Стравинского. Постскриптум тут же уточнял, что коррективы в программное планирование деятельности филармонии внесло то ли время, то ли контролирующие органы в лице редактуры и цензуры: «Вместо Эдипа буду сегодня слушать классово-выдержанное исполнение С. Крыловой»[80]. Сарра Крылова была в то время супругой одного из вождей РАПМа – Льва Лебединского.

В течение поздней зимы и ранней весны нарастала общественно-политическая активность ШДД. Московская и ленинградская линии руководства искусством сомкнулись. В середине февраля в Москве он принимает участие и выступает на очередном творческом собрании РАПМа, созванном совместно с первым творческим объединением Всероскомдрама. Обсуждаются «Голодный поход» Виктора Белого, «Солдатская школа» и «Тюрьма» (из цикла о войне) Дмитрия Кабалевского. Помимо Шостаковича в обсуждении приняли участие товарищи Лебединский, Давиденко, Амит, Александров, Шебалин и авторы обсуждаемых опусов. На 17 февраля было назначено заседание т. н. временного бюро по созыву Всесоюзного съезда ассоциаций пролетарских музыкантов[81]. Активизация ШДД в работе пролетарской ассоциации напоминала недавние времена, когда в начале 1930 г., накануне своей гибели, в РАПП вступил Маяковский. Тогда поэт революции пошел на этот шаг после того, как Леопольд Авербах (шурин шефа госбезопасности Генриха Ягоды) был насильно удален по приказу Сталина из Москвы на уральскую промышленную стройку. Поэтому вырисовывалась реальная вероятность того, что Маяковский займет опустевшее «святое место» вождя пролетарской литературы. Действительно, в момент фатального выстрела в квартире № 28 по адресу: Лубянский проезд, 3 в Москве Авербаха не было и в помине, но на своих постах на Лубянке оставались Ягода и его заместитель Агранов. Та виртуальная комбинация с вероятной рокировкой закончилась трагически для Маяковского. Точку в ней поставил «товарищ Маузер». Нынешнее хождение в РАПМ Шостаковича, Шебалина и иже с ними, которые также рассчитывали на выгодные для себя дивиденды, разрешится более счастливым финалом.

В дни подготовки к съезду РАПМа, на котором по логике предсъездовских событий ожидалось торжественное вступление в его ряды ШДД с когортой бывших членов, соратников и единомышленников из Ассоциации современной музыки, Александр Мосолов уже заканчивал свое развернутое письменное обращение к Сталину: «Прошу Вашего воздействия на РАПМ в смысле прекращения травли меня тянущейся уже 6-ой год; прошу дать мне возможность работать у нас в СССР, служить, исполняться и печататься в нормальных условиях, на которые, я, как и остальные советские композиторы, смею претендовать». Инфинитивы были вписаны автором чернилами в машинописный текст[82]. Подобных криков попутчиков к вождю с мольбой о помощи было записано много. В лучшем случае они заканчивались разрешением уехать за границу, как было в случае с Евгением Замятиным (одним из авторов либретто к опере ШДД «Нос»). Или предоставлением скромной работы в театре, как у Булгакова. Заявление Мосолова в адрес Сталина было не просто написано, отправлено, получено и прочитано главным адресатом в Кремле. Сталин счел письмо настолько интересным, убедительным и своевременным, что поручил его перепечатать. Дабы все товарищи по Политбюро, Секретариату ЦК и руководители отделов ЦК могли с ним ознакомиться и высказать свое мнение. 6 апреля оно размножено на