Отечество. История о войне, семье и совести в нацистской Германии - Буркхард Билгер Страница 28

Дети войны принадлежат к поколению, воспитанному на Schwarze Pädagogik[126] – немецкой версии принципа «пожалеешь розги – испортишь ребенка». Энурез, заикание, сгорбленные плечи: любое отклонение от нормы быстро исправляли, любое нытье воспринимали как слабость. В самой, пожалуй, известной немецкой детской книжке Der Struwwelpeter[127] персонажу отрубают большие пальцы, потому что он их все время сосал[128]. Одна из респонденток Сабины вспомнила, как мать ругала ее после бомбежки: «Почему ты все время такая недовольная? Радуйся, что жива осталась». И она восприняла эти слова близко к сердцу. Не такая уж война страшная, говорила она себе; на самом деле это вообще было приключение. «Дети – маленькие мастера самоуспокоения», – сказала мне Сабина.

Десять лет она собирала материал для своей первой книги The Forgotten Generation («Забытое поколение»)[129]. Она вышла в 2004 году и поначалу продавалась плохо. Говорить открыто о травме войны в Германии, изображать жертву в стране, которая сама причинила столько страданий людям, – тогда это еще было табу. «O, das bisschen Krieg! Andere hatten es viel schlimmer», – говорили Сабине ее собеседники. «Да, какой-то кусочек войны затронул и нас, но другим было гораздо хуже». Но потом постепенно молва о книге разошлась, дети войны постарели и стали меньше мучаться угрызениями совести. Их истории звучали все громче, аудитория становилась шире. К моменту нашего знакомства с Сабиной вышло уже десятое издание ее книги в твердом переплете. Благодаря ей по всей стране дети войны начали организовывать группы. «Выпустила джинна из бутылки», – сказала она.

Однажды поздно вечером мы с моей кузиной Карин спустились в подвал ее дома, чтобы просмотреть несколько коробок со старыми фотографиями. Карин знала Карла гораздо дольше и лучше меня. Она была самой старшей из моих двоюродных родственников и большую часть детства провела в той же деревне, что и родители моих родителей. Дяди мои не очень любили разговоры об истории семьи, но Карин, в отличие от них, не боялась говорить, что думает. Высокая, крепко сбитая, с яркими, дерзкими глазами, она была самой веселой и боевой среди всей моей родни. Как и дед, она работала учительницей в государственной школе и была мастерица жестко поспорить или отпустить какую-нибудь колкость. Какой-то частичкой своей души она даже восхищалась непоколебимыми убеждениями Карла, несмотря на все его заблуждения, – его строгим кодексом поведения. «Бесстрашие. Безразличие ко всему, кроме правды. Надеюсь, мы что-то от этого унаследовали», – говорила она.

Они с младшим братом любили называть деда Чарли. Карин не помнила, почему именно, но всегда чувствовала в нем какую-то обходительность, пресыщенную элегантность. Он был худым и выглядел рафинированным, со стройными ногами и статными плечами, всегда безупречно одет в костюм-тройку. Два пальца правой руки его пожелтели от сигарет, всегда некрепко зажатых этими пальцами, а стеклянный глаз всегда смотрел в какую-то среднюю точку перед ним. «Он был не из тех дедушек, что ползают по полу с внуками, – сказала Карин. – Но мне казалось, что он классный, нравилось его чувство юмора, его сарказм. Он такой тихий, тихий, а потом – бац!»

По словам Карин, Карл с ее родителями часто ссорились, подкалывали друг друга, даже когда делали вид, что ладят. Может быть, потому, что ее отец – дядя Гернот – был старшим ребенком в семье. Пока Карл сидел в тюрьме, Герноту пришлось быть за главного, а потом снова отойти в сторону, когда отец вернулся домой. Может быть, Карл завидовал близости Гернота к его матери, или Гернот завидовал близости Карла к моей матери. Впрочем, они никогда это не обсуждали. На Рождество, вспоминала Карин, женщины неистово работали на кухне, возясь с гусем, мужчины же курили и общались в гостиной, палец о палец не ударяя, чтобы помочь. Были тогда Карл со стеклянным глазом, дядя Зигмар с искалеченными шрапнелью пальцами и Карин; она не могла отвести от этих ран взгляд и хотела узнать о войне, но знала, что спрашивать об этом запрещено. «Слишком жутко, zu schrecklich, – сказала она мне. – Он просто хотел все забыть. После войны у всех так было. Все были сломлены и подавлены. Думаю, они воспитывали детей без эмоций, чтобы сделать их как можно выносливее».

Некоторое время она молча копалась в коробке, потом замерла и достала выцветшую черно-белую фотографию. На ней Карл стоял в поле среди цветов и смотрел в камеру своим косым взглядом, как Сэмюэл Беккет на краю света. Она засмеялась: «Ну правда же он классный?» Это был единственный его снимок, который она нашла. В коробке было полно фотографий ее матери и брата, детей, двоюродных братьев и сестер, дядей, тетей и свояков. Но фото Карла не было. «Знаешь, чем больше я на них смотрю, тем больше осознаю: как ни странно, я не помню, чтобы он вообще бывал у нас дома. Все вот есть у нас за столом, а Чарли нет». Как и многие мужчины его поколения, он отметился в основном своим отсутствием. Вместо человека – вопросительный знак.

Почти через год после первой моей «семейной расстановки» я снова оказался в берлинском кабинете Габриэлы Баринг. В тот первый раз я был всего лишь зрителем и «дублером» для других людей; я был слишком смущен и скептически настроен, чтобы заговорить о собственной семье. Я сомневался, что люди вообще в состоянии общаться с мертвыми, но все же не мог выбросить из головы тот последний сеанс. Множество возникших тогда откровений пришлись по душе всем участникам группы. Я понимал, что многое про моего деда я никогда не узнаю, но мне стало интересно, что о нем подумают обычные немцы.

На этот раз в гостиной собрались два врача, семинарист, компьютерщик и студентка факультета истории искусств с прической-хвостиком. Одни ходили туда, чтобы проработать семейные проблемы, другие – побыть подставными фигурами: их называли «фанатами». Интенсивность сеансов, видимо, сильно затягивала и, согласно исследованию Гейдельбергского университета, оказывала терапевтический эффект в равной степени и на пациентов, и на «дублеров». Сам акт такого глубокого сопереживания может помочь людям разобраться в себе.

Но это требовало больших сил. Сеансы Габриэлы шли с девяти утра до шести вечера. К концу второго дня я сыграл чужого брата, чужого деда, Неприкаянность и Германию как страну. Я видел, как люди рыдают, лезут друг к