Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова Страница 27

Я знал, зачем пришли каратели: они искали оружие. На днях они схватили Витьку Разумова, нашли у него винтовку, а теперь возьмут и меня.

Винтовка у меня действительно была. Но я её так запрятал, что никто не найдёт. Появилась она у меня давно – полгода назад, когда ещё бои за нашу деревню шли. Мы тогда много пособирали всякого оружия на полях. Виктор Разумов, Пашка Кулаков и я взяли по винтовке. Пригодится, может быть, ещё. Прятали оружие и некоторые взрослые колхозники.

Кто-то видал, как мы собирали оружие, и доказал старосте, что в Мякошино скрывают боевые винтовки. Староста шепнул фашистам, и те повесили приказ: «Предлагается всему населению немедленно сдать огнестрельное оружие. За укрывательство – расстрел».

Никто не испугался и оружие не сдал. Это было в ноябре, а в апреле 1942 года Витька Разумов попался с винтовкой. Он закопал её в землю и все спрашивал меня: «Заржавеет, Колька, винтовка или нет?»

В селе были немцы, а он не утерпел и откопал. Винтовка немного заржавела. Он её принёс домой и стал чистить. Только он расположился, зашёл немецкий враг, увидел Витьку за таким занятием, схватился за револьвер и свёл его в комендатуру.

30 апреля приехала в Мякошино карательная группа эсэсовцев. Опять повесили приказ: «Вторично предлагается всем, кто имеет боевое оружие, сдать в комендатуру. За укрывательство виновные будут повешены».

Вчера им никто ничего не принёс, а сегодня они повальный обыск учинили. Вот и к нам пришли. Подвели меня к столу и ласково спрашивают:

– Мальчик, ты нашёл винтовку и взял её. Отдай.

– У меня ничего нет. Я и стрелять не умею – зачем она мне?

– Смотри, мальчик, если найдём – будешь повешен.

– Ищите, только у меня ничего нет.

Немец сразу переменил тон, закричал зло: «Врёшь, партизан! Оружие у тебя есть!»

«Неужели Витька доказал? – подумал я. – Не должен бы – он парень крепкий».

– Нет у меня оружия. Я не партизан, маленький ещё.

Ударил меня немец кулаком по лицу. Тогда я ещё крепче сжал зубы и решил: не отдавать! Не отдашь – убьют и отдашь – убьют.

Долго искали, весь дом перевернули, мать ударили, но винтовку не нашли. Злые стали, орут, дерутся. Забрали меня с собой – повели в комендатуру.

Наступило утро Первого мая. Когда меня привели во двор комендатуры, там были уже и Виктор Разумов, и Павел Кулаков, и трое взрослых. Поставили нас лицом к стенке, как лошадей, и начался допрос.

Первым вызвали колхозника Комарова. Били его сильно, он кричал и стонал. Я очень боялся и ни разу не обернулся посмотреть. Били всех.

Вызвали и меня.

– Партизан?

– Нет.

– Оружие спрятал?

– Нет.

– Врёшь, русская собака!

И начали бить чем попало по лицу, по голове, по спине. Сбили с ног, ногами пихали. Я молчал. Только один раз закричал, когда мне укололи штыком в спину.

Повели нас потом к амбару, втолкнули и захлопнули дверь. Смотрим в щель – виселицу готовят.

Виктор подошёл ко мне и говорит:

– Прощай, Колька. Ты не подумай, что это я тебя выдал. Я стерпел всё. Кто-то на тебя сказал.

Простились мы. Ждём.

Когда виселица была готова, солдаты согнали к амбару всю деревню: мужиков, женщин, ребят.

Привели нас к виселице, народ зашумел:

– Мальчонка вешают.

– З в е р и!

Солдаты подняли автоматы и все замолчали.

Первым повесили колхозника Комарова. Он ничего не сказал, а всё смотрел в толпу на своих ребят. А те кричат:

– Т я т ь к а!

Жена его заплакала, закричала: «И меня вешайте, изверги проклятые!» Заголосили и остальные женщины. Такой крик поднялся, что слёз нельзя было удержать. Я вижу, и моя мать стоит в переднем ряду, тоже громко кричит. И я кричал, сейчас точно не помню что, но, кажется, просил её домой уйти, чтобы не глядела.

Когда Комаров затих на веревке, каратели разогнали по домам всех женщин. А мужчин и стариков оставили. Стоят колхозники, молчат. Офицер обратился к ним: «Так будет поступлено с каждым, кто не станет выполнять приказов немецкого командования. Смотрите, мужчины, на этих партизан и знайте, что мы не будем щадить никого! Вешать больше не будем, остальных расстреляем».

Выходит человек пятнадцать фашистов с автоматами и становятся против нас. Вдруг офицер подозвал к себе какого-то человека с бумагами и стал смотреть в них. Потом спрашивает:

– Оружие у кого нашли?

– Нет, господин офицер.

– Сколько тебе лет? – обратился он ко мне.

Я молчу, язык отнялся.

– Двенадцати ещё нет, – ответил тот человек, взглянув в бумаги.

– Несовершеннолетний? Отпустите его, – приказал офицер.

Меня развязали и отвели в сторону. Витька, когда я шёл около него, сказал: «Передай матери, что за Родину умереть не страшно. Пусть не убивается».

Их расстреляли на наших глазах. Виктору было 13 лет, а Павлу 14.

Я ушёл домой и всё думал: почему меня отпустили? Ведь товарищи тоже были несовершеннолетние? Хорошо, что я далеко упрятал винтовку, а то бы и мне конец был.

Но так меня не оставили. Через два дня приходит к нам переводчик и опять взял меня в комендатуру. Сидел я там долго, не кормили нас. Потом повели опять к тому амбару – меня и двух женщин, их дяденьки на фронте. Виктор, Павел и другие расстрелянные всё ещё лежали непохороненные. Трогать их запрещали.

У амбара нас так били палками, что я даже перестал кричать. Сил не было, да и охрип.

После опять посадили. Наверно, убили бы, если бы не освободили нас бойцы. Винтовку свою я отдал красноармейцам.

Сейчас я знаю, что это за звери немцы. Доведись мне встретить фашиста с чем-нибудь в руках – убью не жалеючи. А если и умереть придётся за это – не страшно. Был однажды под смертью, знаю, что это такое. Виктор правильно сказал: «За Родину и умереть не страшно».

Ф. М—1. Оп. 32. Д. 95. Л. 282–286

Николай Горячев, 12 лет, д. Мякошино, Калининская обл.

№ 40. Руку отгрыз немец

За год до войны я поступил в ремесленное училище и окончил его в 11 месяцев, вместо двух лет. Получил специальность кузнеца четвертого разряда. В Новинках колхоз сразу поставил меня к делу. И стал я колхозным кузнецом.

Работу свою любил, гордился ею, и