Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов Страница 27

– Почему ты больше не пишешь фантастику, Айзек?

– Ты отлично знаешь, что я отстал от жанра, – грустно ответил я. – Я устарел.

– Да ты с ума сошел, Айзек. Когда ты пишешь, ты и есть жанр, – сказала она.

Я принял это близко к сердцу, и в свое время это действительно помогло мне вернуться к фантастике.

Эвелин трагически погибла в автомобильной катастрофе 28 января 1970 года. Ей было всего сорок четыре года.

В молодости у Лестера был период, когда мне казалось, что он увлекается выпивкой. Может, я это преувеличиваю из-за своей антипатии к алкоголю, и, в любом случае, если проблема и была, он с ней справился уже много лет назад.

Но тут встает вопрос, не является ли алкоголизм профессиональным заболеванием писателя. Я слышал такое утверждение всерьез и, кажется, понимаю, почему это может быть правдой. Писательство – работа одинокая. Даже если писатель регулярно выходит в свет, он, вернувшись к главному делу своей жизни, остается наедине с печатной машинкой или текстовым процессором. Больше ни для кого места нет.

К тому же писатели славятся неуверенностью в себе. Не пишет ли он чушь? Даже если писатель популярен и успешно публикует все, что напишет, качество текста все равно может беспокоить. Мне кажется, из-за сочетания одиночества и мнительности (плюс в некоторых случаях неизбежного гнета дедлайнов) слишком легко найти утешение в спиртном. И я действительно знаю многих пьющих фантастов.

Как этого избежал я? Во-первых, меня вырастил непьющим строгий отец. Во-вторых, то, что толкает к выпивке других, в моем случае отсутствует. Мне нравится оставаться одному, хотя я могу быть разговорчивым в компании, если мне позволят болтать за всех. И я никогда не верю, что пишу чушь. У меня совершенно отсутствует критическая жилка – нравится все, что у меня получается.

Что меня удивляет, так это почему не пьет ни капли Харлан Эллисон (о ком будет позже), который куда талантливей меня, но которому приходится куда тяжелее в литературной жизни. По-моему, я, он и Хэл Клемент (о нем тоже будет позже) – три самых известных трезвенника в фантастике.

Но я отвлекся…

Жизнь Лестера полностью изменилась, когда он женился в четвертый раз, на Джуди-Линн. Об этой весьма драматичной перемене я напишу позже.

Первый рассказ Лестера «Верный, как пес» («The Faithful», Astounding, апрель 1938) написан в таких обстоятельствах, какие чаще встретишь в литературе, чем в реальной жизни. Прочитав фантастический рассказ, который ему не понравился, Лестер запустил журнал в стену и заявил:

– Даже я напишу лучше.

После чего его девушка, к которой он обращался, ответила:

– Спорим?

Он тут же сел за стол, а остальное уже история.

Мой любимый рассказ дель Рея «Жизнь прошла» («The Day Is Done», ASF, май 1939) я прочитал в метро и расплакался. Однажды я неосторожно в этом признался Лестеру, и с тех пор он не устает об этом напоминать.

29. Теодор Старджон

Теодора Старджона, родившегося в 1918 году, сначала звали Эдвард Гамильтон Уолдо, но он взял имя отчима. Как у Фреда Пола, Джека Уильямсона, Лестера дель Рея и прочих, у Теда была трудное детство и плохое образование. (Может, плохое образование приводит людей к писательству из-за отсутствия более очевидной профессии?)

Теда носило по разным подработкам, пока он наконец не засел за фантастику. Его первый рассказ «Дитя эфира» («Ether Breathers») опубликован в сентябрьском ASF 1939-го. Через месяц после первого хайнлайновского и через два – после первого моего. В те счастливые дни Кэмпбелл открывал крупных авторов на ежемесячной основе.

Тед, как и Рэй Брэдбери, – поэтический писатель. (Брэдбери – единственный крупный писатель 1940-х, которого открыл не Кэмпбелл и который буквально ничего ему не продал. Они просто не подходили друг другу, но Брэдбери это не волновало – он все равно пришел к славе и достатку.)

Беда поэтического стиля в том, что если попадешь в десятку, то результат прекрасен; если промахнешься – отвратителен. Обычно поэтические писатели неровные. Такие прозаики, как я, никогда не достигают вершин, но и не падают на дно. Так или иначе, рассказы Теда обычно – то, что надо.

Тед был очень неземным человеком. (Не знаю, что конкретно значит этот эпитет, но, что бы он ни значил, Теду подходит.) Он был тихим, мягким и казался стеснительным – в точности такой тип, при виде которого у девушек просыпается материнский инстинкт, даже если этот человек взрослый. В результате его сексуальная жизнь и брачная история казались настолько запутанными, что я даже не рисковал в них разобраться. Это сказалось и на его творчестве, все чаще касавшемся любви и секса в разных проявлениях.

В 1940-х и 1950-х он писал очень много, но потом о себе дал знать творческий кризис, и в последние годы жизни он докатился до полной неуверенности в себе. Порой писал мне и просил взаймы небольшие суммы, чтобы избежать постыдных осложнений, и я всегда отправлял ему деньги.

Я в этом отношении легкая добыча, и десятки писателей время от времени откусывают от меня небольшие суммы. Дело в том, что потребностей у меня немного, поводов разбрасываться деньгами – еще меньше. Уже в армии солдаты выстраивались в очередь, чтобы занять у меня до получки. Если не куришь и не пьешь, деньги остаются в кармане. У меня такое ощущение, что я каждый раз одалживаю в знак глубочайшей благодарности за то, что именно даю в долг, а не беру.

И обратно я денег не жду. Считая каждый заем чуть ли не подарком, я, во-первых, рассуждаю реалистично. Те, кому приходится занимать у друзей, чаще всего не в том положении, чтобы возвращать, а я, конечно, никогда попрекать не стану. Во-вторых, не ожидая возврата, я избегаю разочарования. Но должен сказать, во многих случаях – хотя и не всегда – деньги-таки возвращали.

Однажды ко мне обратился за деньгами друг-нееврей, и я, не говоря ни слова, достал чековую книжку и выписал чек. Он пообещал вернуть через шесть недель – и вернул. А потом сказал:

– Я сперва обошел друзей-неевреев – и все мне отказали. К тебе я пришел в последнюю очередь, потому что ты еврей, – и ты дал денег.

Я лишь сказал – надеюсь, получилось с доброй иронией:

– Ого, да еще и процент не попросил.