Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин Страница 26

Приговор был таков: «За учинённое им преступление, что он, будучи в толпе злодейской, забыв долг присяги, слепо повиновался самозванцовым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти, лишив чинов и дворянства, ошельмовать, переломя над ним шпагу». Бывший подпоручик поплатился ссылкой – а мог бы и жизнью.

Мог бы, если бы не одно обстоятельство, о котором можно прочесть у А. С. Пушкина: «…Произошёл переворот, возведший Екатерину на престол, а Орловых на первую степень государства. Шванвич почитал себя погибшим. Орлов пришёл к нему, обнял его и остался с ним приятелем. Сын Шванвича (…) имел малодушие пристать к Пугачёву и глупость служить ему со всеусердием. Граф Алексей Орлов выпросил у государыни смягчение приговора». Первоначальный замысел пушкинской повести о Крестьянской войне крутился именно вокруг двух Шванвичей, но затем, при трансформации сюжета во всем известную «Капитанскую дочку», младший Шванвич остался прототипом лишь второстепенного персонажа с фамилией, несколько созвучной, – Швабрин (вряд ли Пушкину в ней слышалась привычная нам «швабра», скорее – «шваб», то есть немец – помните учебник немецкой грамматики первого из российских Шванвичей, Мартина?).

То, что слышал Пушкин о примирении Алексея Орлова и Александра Шванвича, заставляет задуматься: а вдруг это примирение случилось в первые же дни переворота? Когда столь многое, как мы убеждаемся, засекречено, когда даже убийство объявляется «фальшивым», почему не предположить, что и арест Шванвича-старшего был ненастоящим, и на самом деле он всё же присутствовал в Ропше, на чём настаивал Шумахер? Ведь Шванвич был лично известен императору, это могло успокаивать свергнутого «урода». Если он присутствовал – значит, знал, что Петра III не душили? Или душили, но не Петра, а «двойника»? И именно в благодарность за соучастие (или ради соучастия) Орлов простил сопернику шрам, обезобразивший лицо Алексея Григорьевича?

Но тогда Шванвич-старший мог и сыну Михаилу поведать, что в Ропше не убивали Петра. А вот о настоящей смерти болезненного императора мог и старший достоверно не знать. Тогда Михаил становился как бы носителем знания об «спасении» императора, скрывшегося за рубежами империи, подыграть пугачёвцам, которые использовали обычную народную веру в то, что Бог хранит царственные особы и не позволяет запросто отправить их на тот свет. Эта вера жила издавна – достаточно вспомнить череду лже-дмитриев, эксплуатировавших народную надежду на чудесное спасение царевича Димитрия.

Сами же ближайшие соратники Пугачёва в подобных чудесах и не нуждались. Пугачёв сам им признался в том, кто он есть на самом деле. На что Чика, как известно, ответил: «Мне в том нужды нет: хоша ты и донской казак, только мы уже тебя за государя признали, так тому и быть».

Давайте, однако, на этом покинем скользкую дорожку конспирологических догадок. Все эти версии могут ведь держаться и на простых совпадениях дат, имён и событий. С таким же успехом мы можем верить воспоминаниям людей XVIII столетия. Вот подступает следующий век, на троне – сын Петра Фёдоровича, и Алексей Орлов в разговоре с Натальей Кирилловной Загряжской удивляется, как «такого урода» терпят. «А что же прикажешь с ним делать? Не задушить же его, батюшка?» – возражает дочь владельца Ропши К. Г. Разумовского и свойственница А. С. Пушкина. «А почему же нет, матушка?» – искренне удивляется граф Орлов. Только что не добавляет: мол, посмотри на меня, матушка – вот этой самой ручищею…

Если такая беседа имела место, то Алексей Григорьевич, пускаясь в откровения, не слишком рисковал. Наталья Кирилловна хоть и состояла в дружбе с наследником престола Павлом Петровичем, но слишком хорошо знала его и с дурной стороны, так что ждала от Павла, ставшего императором, только бед для страны. Да, была им пожалована в кавалерственные дамы ордена Св. Екатерины 2-го класса, однако состояла как бы в скрытой оппозиции к Павлу I – и вряд ли проболталась бы о настроении Орлова, не говоря уж о таком недостойном аристократки деле, как донос. Тем не менее «он был цареубийцей в душе; это было у него вроде дурной привычки», – строго оценивала Загряжская того, кого Екатерина II всегда ценила, уважала и… побаивалась, понимая, что решительность Алексея Григорьевича препятствий не терпит и пределов не знает.

Однако… Один факт вносит некоторый диссонанс в эту характеристику Орлова. После «ропшинского дела» Алексей неожиданно заболевает. Или – сказывается больным? Поводы-то нашлись бы, и не один. Болезнь Алексея подозрительным образом совпадает по времени со сложной интригой Никиты Панина вокруг российской «Железной маски», отечественного «фантома» – Иоанна VI. О результате этой интриги речь ещё впереди, а вот целью Панин ставил, скорее всего, не освобождение Иоанна Антоновича и не смену власти, а вытеснение из дворца всех Орловых, их «группировки». Для того и фабриковал слух о новом заговоре, найдя в этом слухе место и для Орловых тоже. Забегая вперёд, скажем, что Екатерина в разветвлённый заговор не поверит, но Орлову было чего опасаться.

Конечно, Алексей Григорьевич с его чудовищным шрамом и пожизненно приклеившимся к нему прозвищем Балафре – Меченый, идеально подходил для легенды о его «цареубийственном» характере. И наверняка сам это чувствует.

Описания «ропшинского дела» (как правило, совершенно фантастические) издаются в Англии, Германии, Франции и даже просачиваются в Россию, хотя и запрещены Екатериной II к ввозу. А уж в Европе-то они имеют беспрепятственное хождение. Не оттого ли – вдруг, в Вене в 1771 году – Орлов пускается в откровения перед иноземцами.

Если верить французскому поверенному в делах при венском дворе Дюрану, «он по собственному побуждению коснулся этой ужасной материи, и он говорил много раз, что для человека столько гуманного было очень печально оказаться вынужденным делать то, чего от него требовали». Кто требовал – Екатерина? Панин? Разумовский? Этой «материи» Орлов не коснётся.

Европейские собеседники были тронуты, как они выражались, «будоражащей чистосердечностью» графа. Но по поводу «чистосердечности» есть сомнения. Как и по поводу «гуманности» Орлова. По пересказам части тех, кто в Ропше не присутствовал, но собирал сведения о случившемся, Алексей Григорьевич действительно переживал, когда дело дошло до рукоприкладства, даже вышел из комнаты. Не исключено, что его больше устраивал сорвавшийся вариант с отравлением Петра: отравление – то же убийство, но как бы опосредованное, при нём не появляется кровь на руках.

Так что же случилось с Орловым – муки совести? серьёзная болезнь? Или предусмотрительное ускользновение от интриг?

Может быть, верный ответ знала Екатерина, но мы с вами – не знаем. Мы