Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи Страница 23

Каждый вечер кто-то один брал на себя устроение собрания, а также расходы; конечно, кроме меня, так как я был совсем без денег. Основной статьёй расходов была покупка чая и сахара.

С нами в тюрьме был армянин по фамилии Аванесян. Позже я узнал, что он – из руководителей партии Туде[57]. Среди заключённых он пользовался привилегиями комфорта, которых не было у других. Этот армянский заключённый однажды подошёл к нам во время вечерних чтений рамадана, прислушался и остался доволен. Через несколько вечеров он спросил: «Вы мне разрешите взять на себя расходы следующего собрания?» Мы ответили: «С большим удовольствием».

Интересно было то, что он знал наши правила, касающиеся чистоты и осквернённости, например, то, что если он коснётся чего-то нечистой рукой, то, с нашей точки зрения, эта вещь становится нечистой. (Таково распространённое и превалирующее мнение среди улемов по поводу «людей книги». Но здесь я упомяну лишь в скобках, что я разделяю убеждение в чистоте «людей книги».) Как бы там ни было, он нам принёс чай и сахар и положил эти продукты, а мусульманские братья дальше сами ими распоряжались.

В этой тюрьме мы ходили друг к другу в камеры. Очень часто арабские друзья заходили ко мне, а я к ним. Кстати, однажды вечером я навестил Аванесяна, и он мне предложил угоститься тем, чего не касались его руки.

Очень большую важность я придавал чистоте моей камеры, а другие об этом не заботились – например, стряхивали пепел и бросали окурки на пол. Я из сигаретных пачек сделал пепельницу и всякий раз, когда видел, что кто-то из них курит, подставлял её; но на меня человек этот смотрел удивлённо и отводил свою руку, чтобы пепел с его сигареты не упал в пепельницу!

Наивный заключённый

В этой тюрьме меня продержали полтора месяца, во время которых со мной случалось и смешное, и прискорбное. В один из первых вечеров, когда я был в камере и мне ещё не разрешали выходить из неё, я услышал голоса новых людей, говорящих на тегеранский манер. Я понял, что это новички. Прислушался и узнал, что их арестовали несколько часов назад. Кто-то из них открыл оконце в моей двери и увидел меня. Спросил моё имя, я ответил и добавил, что я семинарист из Мешхеда. Они также представились мне и рассказали о причине их задержания. Это была группа молодых работников и торговцев с базара, которые в соборной мечети базара слушали проповедь одного из революционных проповедников, и он так воспламенил их, что они начали выкрикивать лозунги, на них набросились полицейские, схватили и доставили в тюрьму. Я очень был рад пообщаться с ними, так как с хузестанцами я тогда ещё не познакомился. Через несколько часов я вновь услышал говор: их выпускали. С их уходом я словно что-то потерял.

Потом я прочитал вечерний намаз и сидел, читая молитвы, принятые после намаза. Вдруг глазок моей камеры вновь открыл один из этих же людей и объявил мне: «Господин Сейед, я вернулся!» Я спросил об остальных, и он ответил, что их освободили. Этот человек, следовательно, был среди них выделен. Его оставили в тюрьме, причём надолго. Позже, когда двери моей камеры открылись и я получил право выхода в любое время, он приходил ко мне для разговенья. Общаясь с ним, я увидел, что это человек до крайности простоватый и наивный. Кстати, в противоположность ему, большинство других, с кем я вместе сидел – молодые ремесленники и торговцы с базара, участники иранского исламского движения, – были людьми здравомыслящими и сообразительными.

Но этот человек – такова была его простота и доверчивость – просил у надзирателей, чтобы они его выпустили! Хотя ясно, что служаки совершенно не имеют таких полномочий. Но он так им надоел просьбами, что бедный надзиратель вынужден был дать ему слово, что в такой-то день его освободят! Наш товарищ по этому поводу очень радовался, счастье, можно сказать, переполняло его. Пришёл ко мне и рассказал о данном ему обещании, и предлагал: «Я готов выполнить любое поручение на воле!»

В конце концов меня освободили, а он остался за решёткой! Я слышал, что суд приговорил его к году заключения – может, на чуть меньший срок.

Преступление его было столь же удивительным и смехотворным. В его записной книжке нашли бейт простонародного стихотворения, смысл которого был сомнителен или глуп, да и с точки зрения поэтического стиля это не имело ценности, плюс ошибки в грамматике. Этот бейт был насмешкой над Реза-ханом и гласил:

جمله گویید از برنا و پیر لعنة الله رضا شاه کبیر

Говорят и стар, и млад:

Реза-шах, будь ты проклят!

За это надуманное правонарушение несчастного простака приговорили к тюрьме! Этот пример показывает, насколько глупы тогда были судьи.

Старшина Саки

Как я уже сказал, в тюрьме по очереди несли караул пять военных в звании старшин. Их главным был Саки, а из четырёх остальных двое были грубыми и своенравными, ещё двое покладисты и добропорядочны. Саки был высок и тучен, мощного сложения, широкоплечий. По-своему, он был личностью волевой и решительной. Говорил он по-персидски с лёгким тюркским акцентом. Хотя он и был старшиной, но отдавал приказы даже офицерам – я сам видел это. Однажды, когда меня вызвали в оперативный отдел, допрашивал меня человек в чине полковника, я отвечал. И вдруг вижу: не спросив разрешения, в комнату входит Саки и начинает разговаривать с этим полковником повелительно, с резкостью и решимостью.

В другой раз я убедился в его особом положении среди офицеров, когда начальник САВАК Пакраван приехал с инспекцией в тюрьму. С ним были десять офицеров, и все – не ниже полковника. И единственный, кто осмелился говорить в их присутствии, был Саки. Когда Пакраван подошёл к моей камере и стал расспрашивать меня, Саки вмешался и, указывая на меня, сказал глуховатым, но уверенным голосом: «Ваше превосходительство! Это спокойный заключённый».

Саки был человеком смелым и великодушным. Ко всем заключённым, которые боролись за себя и проявляли стойкость, он относился с симпатией, со слабыми же был резок и придирчив. Как только видел, что заключённый жалуется и ноет, тут же обрушивался на него с бранью, ругал за то дело, из-за которого человек попал в тюрьму.

Один из братьев очень много мне говорил о благородном мужестве этого военнослужащего.