«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина Страница 23

От жирных устриц черноморских,

От оперы, от тёмных лож

И, слава Богу, от вельмож

Уехал в тень лесов тригорских…

Нашествие саранчи. Гравюра XIX в.

Однако промелькнувшие безмятежные дни в полуденной Одессе, омрачённые, правда, той обидной командировкой по борьбе с саранчой, долго ещё помнились поэту. Нет в том случайности, что спустя годы, в «Полтаве», тела сражённых ратников, – и русских, и шведов, – Пушкин уподобит чёрной саранче. Ведь так велики человеческие потери, что и не счесть!

И падшими вся степь покрылась

Как роем чёрной саранчи.

И образное то сравнение вряд ли явилось бы в поэме, не доведись самому Александру Сергеевичу видеть земли Херсонской губернии, усеянные смертоносным роем крылатой саранчи.

«Жук жужжал»

И немного о благородных жуках. Обратимся вновь к пасквилю Фаддея Булгарина, точнее, к его «рецензии» на роман «Евгений Онегин»: «Вслед за этим описание вечера:

Был вечер. Небо меркло. Воды

Струились тихо. Жук жужжал.

Вот является новое действующее лицо на сцену: жук! Мы расскажем читателю о его подвигах, когда дочитаемся до этого. Может быть, хоть он обнаружит какой-нибудь характер. При тихом журчании вод и жужжании жука Таня идёт в поле, видит перед собой господский дом и входит в него: это дом Онегина».

После всех «глубинных разбирательств» критик сокрушался: «Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии появился опять “Онегин”, бледный, слабый… Сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину!»

Литературное «жужжание» самого Фаддея Булгарина едва различимо в минувшем веке, и тем более в нынешнем двадцать первом. Ну а пушкинский жук, настоящий красавец мира насекомых, по-прежнему победоносно трубит со страниц бессмертного «Онегина»!

Бьётся о невидимую преграду на страницах романа и крохотный «невольник» – радужный мотылёк:

Так бедный мотылек и блещет

И бьется радужным крылом,

Плененный школьным шалуном…

Так схож незавидный удел трепетного пленника-мотылька с участью бедной Тани Лариной!

Стрекоза и муравей

Речь, однако, вовсе не о славном творении Крылова, – ведь Пушкиным также отдана дань «героям» басни, знакомой ему с детских лет. Полюбившаяся же читателям басня «Стрекоза и Муравей» явилась в печати, когда Саше Пушкину сравнялось всего девять лет.

Нет, не забыта поэтом легкокрылая стрекоза. Правда, поминается она в печальном контексте, – сам Дон Гуан в «Каменном госте» живописует свою дуэль с Командором:

Когда за Ескурьялом мы сошлись,

Наткнулся мне на шпагу он и замер,

Как на булавке стрекоза – а был

Он горд и смел – и дух имел суровый…

О трудолюбивом муравье упоминаний поболее, – им Пушкин окрестил аббата Жака Делиля, плодовитого французского поэта и переводчика. Строки, уцелевшие лишь в ранней редакции «Домика в Коломне»:

И ты, Вольтер, философ и ругатель,

И ты, Делиль, парнасский муравей,

Что б вы сказали, сей соблазн увидя…

В отрывке, где Пушкин нарочито подражает сценам из «Ада» великого Данте, бесы, что «тешились проклятою игрой», уподобляются бессчётной муравьиной армии:

Тогда я демонов увидел чёрный рой,

Подобный издали ватаге муравьиной…

И, наконец, любопытно проследить, как ранние впечатления поэта обратились одной яркой строкой в «Борисе Годунове».

Итак, московское детство Саши Пушкина. Одно из давних и редких свидетельств: «Шаловливый и острый ребёнок» набирался «ранних впечатлений, резвясь и бегая на колокольню Ивана Великого и знакомясь со всеми закоулками и окрестностями Москвы». Так писал один из первых биографов поэта Николай Сушков.

Что виделось маленькому Александру с высоты птичьего полёта? Какой открывалась перед его взором Москва? Благодаря автору исторических романов Михаилу Загоскину, и в будущем – доброму знакомцу поэта, ответ есть: «Взойдите летом на Ивана Великого, взгляните кругом, и вы увидите перед собой не город, а беспредельное зелёное море, усыпанное домами…»

Стрекоза. Художник Ф. Толстой. 1823 г.

Столь же бессчётными между домов казались маковки церквей всех московских «сорока сороков». А в центре древней патриархальной столицы билось, пульсировало её золотое сердце: «Кремль главами золотыми…»

Созерцает кремлевские святыни в своём путешествии и Онегин:

Он видит башню Годунова,

Дворцы и площади Кремля —

И храм, где царская семья

Почила близ мощей святого…

Пушкин именует Ивана Великого в одной из глав романа «башней Годунова». Да, это название также знакомо москвичам, так как при Борисе Годунове, в 1600-м, к двум ярусам древней колокольни достроен был ещё один, третий.

Иван Великий заблистал…

Далеко в окрест раздавался перезвон тридцати колоколов Ивана Великого, – один из коих, по преданию, был перелит из бунтарского вечевого новгородского колокола. И до начала восемнадцатого века колокольня Ивана Великого считалась самым высоким сооружением Москвы!

Сцена из трагедии «Борис Годунов»: «Ночь. Келья в Чудовом монастыре (1603 года)». Спящий было в келье инок Григорий, пробудясь, пересказывает отцу Пимену «бесовский» сон, что вот уж трижды лишает его покоя:

Григорий

Ты всё писал и сном не позабылся,

А мой покой бесовское мечтанье

Тревожило, и враг меня мутил.

Мне снилося, что лестница крутая

Меня вела на башню; с высоты

Мне виделась Москва, что муравейник;

Внизу народ на площади кипел

И на меня указывал со смехом…

Смирять «себя молитвой и постом» – таков совет мудрого святого старца. Но смог ли столь зримо Гришка Отрепьев, встревоженный «бесовским мечтаньем», «пересказать» монаху-летописцу свой сон, будто предвещавший ему лихую судьбу, коли бы не давние, захватывавшие дух впечатления Пушкина-ребёнка?! Да и сравнение многолюдной Москвы с огромным муравейником, полным вечным движением его крохотных трудяг, не потеряло остроты и поныне.

Стрекоза, бабочка, жук и мотылёк с веткой смородины. Художник Ф. Толстой. («Толстого кистью чудотворной…») 1820-е гг.

Наконец, о бабочке, что однажды «взмахнула» крылышками в пушкинской рукописи, – в так и не завершённом стихе, обращённом к незнаемому милому дитяти:

Играй, прелестное дитя,

Летай за бабочкой летучей,

Поймай, поймай <её> шутя

Над розой ‎ колючей,

Потом на волю отпустя.

Правда, легкокрылая бабочка под пером автора обращается порой в