Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина Страница 23

первые фонтаны земли и огня вспыхнули на поле, расстраивая ряды… Первый пехотный полк двинулся и, пройдя полторы-две версты, остановился в каком-то кустарнике, из-за которого ничего не было видно, – ему приказано было стоять здесь, на левом фланге, в резерве. Огромные клубы дыма поднимались со всех сторон. Воздух дрожал от выстрелов. Безоблачно-солнечное небо затянулось мглой пороховой гари. Неведомо откуда прилетали ядра, убивая и разбрасывая людей и лошадей. В бездействующем полку оказалось множество убитых и раненых. Время от времени полк отодвигался назад. Стемнело. Раздалась команда – ополченцы пошли и через несколько минут оказались на возвышенности в самой середине Бородинского поля… Чьей победой кончилась битва, никто в полку не знал».

Конец Бородинского сражения. Художник В. В. Верещагин

Русская армия, пройдя уже оставленную почти всеми жителями Москву, двинулась к Тарутину и начала не спеша готовиться к наступлению. Штаб главнокомандующего расположился в деревне Романово. Решение Кутузова оставить Москву вызвало переполох в Петербурге. Главнокомандующий получил выговор от перепуганного императора Александра. Но старый фельдмаршал знал, что делал. Уже 30 октября 1812 года Наполеон прислал ему предложение о заключении мира, которое Кутузов отверг. «Бездействие» мудрого Кутузова привело к тому, что русская армия отдохнула и скопила силы, поднялся и боевой дух ее. А французская разлагалась морально и быстро таяла: в ней множились беспорядки, и она гибла без сражений. И после боя под Тарутином французы покатились назад.

В штабе Кутузова Жуковский встретил товарищей своих по Дружескому литературному обществу – Андрея и Паисия Кайсаровых, Паисий, полковник, был адъютантом Кутузова, Андрей, майор, директором походной типографии, которая печатала приказы, листовки, «летучую» газету «Россиянин» на русском, французском и немецком языках. Кайсаровы помогли Жуковскому прикомандироваться к штабу – ему ничего другого не оставалось, так как воин он был никудышный. Оказалось, что тут-то и есть его настоящее место, он обладал оружием, которым помогал армии громить и гнать врага, – это было поэтическое слово…

В сентябре 1812 года Жуковский был послан в Орел курьером к губернатору Петру Ивановичу Яковлеву. Маша Протасова, которая с сестрой и матерью жила в это время в орловском доме Плещеевых, записала 10 сентября в дневнике: «Вдруг наш добрый Жуковский явился из армии курьером к губернатору в 7 часов вечера. Этот бесподобный вечер никогда не забудется… Было очень много гостей, все приходили его смотреть, он нас успокоил много насчет дурных слухов, которые у нас носились… Он приехал в губернатору, чтобы ему рассказать, что сюда, в Орел, привезут пять тысяч человек раненых; тридцать будет стоять у Плещеевых в доме, и мне готовить для них корпию и бандажи». Маша пишет, что все гости «восхищались казацким кафтаном Василия Андреевича», приглашали его к себе.

Когда прибыли раненые русские солдаты, Маша записала в дневнике, что они «гораздо жальче, чем вообразить возможно. Они терпят всякую нужду, и даже надежды мало, чтоб им было хорошо когда-нибудь. Из 180, которых привезли, в одну ночь умерло 20! Невозможно вообразить без ужаса состояние тех, которые провели эту ночь в одной горнице с умершими. И все это терпят они за нас!» Сестры Протасовы вместе с матерью и своей прислугой принялись ухаживать за ранеными.

Жуковский целый месяц занимался в Орле устройством госпиталей, делал закупки для армии, в частности сукна. Он успел даже съездить к Плещеевым в Чернь. Екатерина Афанасьевна была с ним ласкова и даже как будто старалась выказать ему свое расположение. И 10 октября сама сделала запись в Машином дневнике: «День памятный в наших горестях: Жуковский, добрый наш Жуковский опять поехал в армию».

Жуковский выехал из Орла 10 октября. В этот же день русские войска вступили в Москву, оставленную французами. В манифесте правительства, написанном А. С. Шишковым, по этому поводу говорилось: «Недолго был здесь неприятель. Один месяц и восемь дней. Но оставил по себе следы зверства и лютости, которые в бытописаниях народов покроют соотечественников и потомков его вечным стыдом и бесчестием». В другом указе говорилось: «Столицу нашу пожрал несытый огонь, но огонь сей будет в роды родов освещать лютость врагов и нашу славу. В нем сгорело чудовищное намерение всесветного обладания».

Пожар Москвы. Сцена из войны 1812 года. Неизвестный художник

Вид сожженной Москвы страшно поразил Жуковского. Обугленная, порушенная, заваленная растерзанным хламом, трупами, пустынная и молчаливая… «Ты ли это, Москва моя?» – горестно заныло его сердце. Он видел, что Замоскворечье выгорело полностью, Арбат и Пречистенка – тоже. На Тверском бульваре уцелело лишь несколько домов. В Кремле подорвана часть стен и повреждены некоторые башни, колокольня Ивана Великого, арсенал. Прогорели купола соборов. Камни и бревна от взрывов разлетались так, что сильно завалили реку Неглинную… Сохранились лишь некоторые улицы – Кузнецкий мост, Мясницкая, Малая Дмитровка, Лубянка… Сгорели здания Благородного пансиона. Нет дома Юшковых, дома Соковниных. Даже Соляная контора, в которой он когда-то трудился, погибла…

Вернувшись в Романово, в штаб армии, Жуковский достал свою книгу для записей и написал название нового стихотворения «Кубок воина». Эту большую элегию-оду он позднее переименовал в «Певец во стане русских воинов». И позднее, двигаясь вместе с армией вслед за отступающими войсками Наполеона, Жуковский работал над этим произведением, прочитывая строфы братьям Кайсаровым и другим штабным офицерам. Уже первые варианты стихотворения разошлись по армии в списках. Оно не просто имело успех, оно захватывало, воодушевляло; оно воспламеняло в сердцах воинов мужество и тем самым помогало общему делу изгнания врага.

Из походных записок русского офицера: «Часто в обществе военном читаем и разбираем “Певца в стане Русских”, новейшее произведение г. Жуковского. Почти все наши выучили уже сию пьесу наизусть… Какая Поэзия! какой неизъяснимый дар увлекать за собою душу воинов! Желал бы даже спросить Певца, в какой магии почерпнул он власть переносить душу сию, куда он хочет, и велеть ей чувствовать по воле непостоянных прихотей его?.. Захочет – и я в стане военном… Велит – и я переношу сердце на милую родину.

Страну, где мы впервые

Вкусили сладость бытия.

Поля, холмы родные,

Родного неба милый свет,

Знакомые потоки,

Златыя игры первых лет

И первых лет уроки:

Что вашу прелесть заменит? —

О родина святая!

Какое сердце не дрожит,

Тебя благословляя?»

В конце октября один из ранних вариантов «Певца» попал в руки к Маше Протасовой, и она записала в дневнике: «Приехал человек Плещеевых и привез стихи Жуковского, которые бесподобны,