Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми Страница 22

костюмах. Среди высокопоставленных лиц и глав государств, посетивших Париж тем летом, были принц Уэльский, египетский паша, российский император Александр II[98] и японский принц[99]. Король Пруссии Вильгельм приехал со своим канцлером, Отто фон Бисмарком. Виктор Гюго, бывший в то время в изгнании, написал предисловие к путеводителю по выставке, в котором описал свое видение будущей единой Европы, где будут царить мир и братство[100] (и ее столицей, естественно, будет Париж). Еще никогда прежде город не казался столь важным и столь тесно связанным со всем миром за его пределами.

Главный выставочный павильон был разделен на семь концентрических круговых галерей[101], в которых демонстрировался целый ряд промышленных и военных чудес – от британского локомотива до американской полевой службы или скорой помощи, разработанной во время недавно завершившейся Гражданской войны, и 50-тонной казнозарядной стальной пушки[102], разработанной пруссаком по фамилии Крупп. Там же была представлена великолепная экспозиция ювелирных украшений, а также проекты жилья для рабочих. Наполеон III, конечно, осознавал, что капитальная реконструкция города, проведенная Османом, несмотря на улучшение санитарных условий и транспортной инфраструктуры, вынудила тысячи рабочих покинуть свои квартиры в центре Парижа и переехать в трущобы на окраинах. Императору было важно показать, что он озабочен проблемой улучшения их жизни.

Присутствие воздушного шара Надара, парящего над праздничной сценой, напоминало о том, как четыре года назад (9 октября 1963 года) толпа почти из 200 000 человек собралась на том же месте, чтобы увидеть запуск «Гиганта», огромного воздушного шара, построенного по спецификациям Надара. Объемом около 6000 м3, «Гигант» поднялся на высоту башен Нотр-Дама. К нему были прикреплены двухьярусная плетеная корзина, разделенная на шесть отсеков, и смотровая площадка, достаточно большая, чтобы вместить двадцать человек. Триумфальный запуск поразил толпу, но первый полет длился всего три часа, поэтому две недели спустя Надар совершил второй. На этот раз воодушевление публики достигло такого накала, что на стартовую площадку приехал сам император с приближенными. Надар оказался в щекотливом положении: он был убежденным республиканцем и публично издевался над императором в своих политических карикатурах. Отчаявшись избежать неловкой встречи, он как можно дольше прятался в служебной палатке рядом с воздушным шаром. В конце концов, поддавшись на уговоры друзей, он вежливо поприветствовал императора, сказав «Je suis M. Nadar» (фр. «Я господин Надар»). После короткой беседы о полетах на аппаратах тяжелее воздуха Надар и его жена Эрнестина, которая также находилась на борту, приготовились к запуску.

«Гигант» отдал швартовы и начал подниматься. «Счастливого пути, господин Надар!» – крикнул император. Благополучного приземления, однако, не случилось – аэростат несколько километров подряд тащило по земле; он подпрыгивал, «как обезумевшая комета», рвал телеграфные столбы, едва избежал столкновения с поездом и промчался через ферму. В конце концов он рухнул в лесу, выбросив наружу всех своих пассажиров по очереди, последними – Эрнестину и самого Надара. Так, через шестнадцать часов после запуска воздушный шар приземлился в Пруссии.

С тех пор интерес Надара к воздухоплаванию ослаб, однако его долги никуда не делись. Поэтому на Всемирной выставке 1867 года он решил взимать плату с посетителей за возможность прокатиться на привязанном воздушном шаре над ярмаркой, по двенадцать человек сразу. Эдуард был рад снова увидеть друга в центре внимания публики – это как нельзя лучше подходило его характеру – и специально изобразил воздушный шар на своем холсте.

Тем временем наверху, на холме Трокадеро, Эдуард разложил палитру и краски, выбрал кисть. Он чувствовал, что становится жарко, а свет стремительно меняется, и потому работал быстро – легкими, но уверенными мазками. Через час набросок всех основных элементов композиции был готов. Эдуард попытался сосредоточиться и понять, что еще необходимо этому холсту, однако все вокруг словно специально отвлекало его внимание. Не помогало и то, что прохожие временами бормотали себе под нос что-то неразборчивое – или отпускали непрошеные комментарии. Однако, по правде говоря, в последнее время Эдуарду и без того было все сложнее концентрироваться. Он пребывал в нехарактерном для себя угрюмом расположении духа. Шарль Бодлер, его близкий друг, был при смерти, и Эдуарда удручала грядущая кончина человека, который не просто оказал на него большое влияние, но и был незаурядным мыслителем. Тем временем сам Эдуард боролся с ощущением, что все его начинания обречены на провал. Он все еще чувствовал, что может оправдать свое решение заниматься искусством (а не юриспруденцией, как убеждали родители), только если добьется успеха на официальном Салоне. Однако, хотя шестью годами ранее его «Испанский гитарист» удостоился похвального отзыва, в последующие годы все его усилия чаще вызывали насмешки, а не восторг.

Одной из самых масштабных составляющих французской секции ярмарки стала экспозиция более пятисот картин и скульптур самых знаменитых художников страны. Эта масштабная выставка, как и ежегодный Салон, с которым она совпала, включала работы академических художников Эрнеста Мейссонье, Вильяма Бугро и Жана-Леона Жерома – но ни одной работы Мане. Исключение из состава обеих выставок стало для него ударом. Весной, когда новости об этом подтвердились, Эдуард пришел в ярость. Он решил: если он не может рассчитывать на официальную поддержку и потому никто не увидет его работы, значит, ему придется организовать свою собственную выставку. В этом он хотел последовать примеру художника Гюстава Курбе.

Летом 1867 года Курбе исполнилось сорок восемь лет, он принадлежал к более старшему поколению – Эдуарду на тот момент было только тридцать пять. Однако среди прогрессивно настроенных художников, агитировавших против укоренившихся институциональных структур, Курбе был первопроходцем. В начале своей карьеры он неоднократно сталкивался с отказами жюри Салона, но этот опыт только усилил его презрение к официозу и к художественной бюрократии, которую он критиковал все в более резких выражениях. Курбе страстно верил в освобождающий потенциал искусства. Семья будущего художника обладала определенным влиянием в его родном Орнане, в области Франш-Конте на востоке Франции, где его отец владел огромными участками земли. Свое детство (весьма привольное) Курбе провел, путешествуя по сельской местности с множеством рек, взрезавших карстовые породы и за тысячелетия образовавших многочисленные пещеры, каньоны и гроты[103]. Получив хорошее образование, Курбе тем не менее остался гордым провинциалом и привносил эту грубую энергию в свои отношения с миром искусства. Он поставил перед собой задачу встряхнуть представления парижского художественного сообщества о своем культурном превосходстве. У Эдуарда подобных целей, конечно, не было. Отпрыск уважаемой парижской семьи, он не просто отождествлял себя со столицей – он олицетворял ее. Таким образом, хотя оба художника были смелыми новаторами, деревенский реализм Курбе был полной