Есенин vs Маяковский. Поэтическая дуэль - Мария Андреевна Степанова Страница 22

от первого наброска до последнего стихотворения не оставалось ничего общего. Дав фотографу сфотографировать эти листки, можно было бы показать наглядно, что значила эта работа, которая приводила Есенина к бесконечной нежности, к бесконечной теплоте его стихов, которой мы все так восхищаемся»[192]. И Есенин, и Маяковский были большими тружениками, о чем ярко говорят их черновые рукописи. Однако рукописи могут рассказать и о характере поэта. По мнению графологов, почерк способен раскрыть характер, психологию человека. Д. Зуев-Инсаров, осуществивший показательный разбор почерка Есенина, используя автографы 1914, 1918, 1923–1924 и 1925 годов, утверждал: «Лучшую и самую правдивую историю своей жизни бессознательно запечатлел Есенин в оставленных им многочисленных автографах»[193]. Результаты исследования графолог описал так: «1913–1914 годы – почерк наклонный, буквы связаны тщательно между собою (тогда как в последних автографах совершенно разделены). Встречаются клинообразные окончания слов. Беглый почерк. Подпись также наклонена и связана. Мелкое письмо. Преобладают дуговые линии – все это свидетельствует о непосредственности реагирования на внешние впечатления, добродушии, предприимчивости, изворотливости, некоторой хитрости, общей одаренности, стремлении к выявлению своей личности, восприимчивости, логичности, практичности, расчетливости в отношениях.

1916 год – почерк значительно выпрямляется, появляется некоторая замкнутость, сдержанность в обнаруживании своих личных переживаний. Только половина из общего количества связанных букв между собою, рисунок отдельных букв стилизуется, что свидетельствует об обострении творческой фантазии, о постепенном преобладании идейных целей над практическими. Вместе с тем резче выражается стремление первенствовать, выделяться.

1918 год – буквы становятся почти вертикально. Увеличиваются и стилизуются заглавные буквы. Почти совершенно исчезает связь, – учащаются настроения, окрашенные в честолюбивые тона. Притупляется критическая оценка своих поступков. Растет вера в себя. <…>

1923–1924 годы. – Почерк характерен неравномерностью нажимов, неровностью уровня букв: общей стилизованностью. Совершенная изолированность букв: получается впечатление, как будто каждая из них живет своей собственной, отдельной жизнью. Отчетливость пунктуации. В почерке пропала клинообразность – вместе с уверенностью в своем положении, автор допускает непосредственность в обращении, меньше прибегает к свойственной для него ранее дипломатичности в отношениях, но становится недоверчивее, подозрительнее. Наблюдаются уклоны воображения, мнительность, боязнь одиночества. Желания, несмотря на интенсивность, теряют устойчивость. Появляется раздражительность, резкость. Искание новых форм. Славолюбие принимает уже болезненный характер. Появляется беззаботность к своему материальному положению. Преобладают конкретные образы и интуиция над логическим мышлением. Весь в себе, в своих переживаниях, настроениях.

1925 год. Буквы местами разорваны в своем рисунке, неравномерность нажима. Наклон местами разнотипен – приступы мнительности, неудовлетворенности, отчаяния, которые тщательно скрываются. Навязчивость представлений. <…> Боязнь не смерти, а конечности феномена личного существования»[194].

Анализ почерка Маяковского приводит в своей книге «Тайны почерка» графолог И. И. Гольдберг. С ее точки зрения, почерк Маяковского свидетельствует о «тенденции к резким переходам от состояния истерической и импульсивной мании до состояния депрессии, сопровождающегося резкой подавленностью и снижением самооценки. Подъемы в его психическом состоянии можно сравнить с чувством эйфории, при таких переживаниях возникают фиксированные, утопические мысли о всемогуществе, величии, идеализм.

Периоды же спада, судя по почерку, могут быть настолько серьезны, что из них почти невозможно выбраться, они несут с собой драматизацию и трагизм восприятия мира. Очень трудно жить живой личности в черно-белом мире, в мире категоричности и сверхидей, сменяющихся глубоким разочарованием и таким же тотальным, как и порой идеализм, фатализмом»[195].

Годы, связанные у Сергея Есенина с поэтами-имажинистами, в биографии считаются самыми скандальными и хулиганскими. Действительно, именно в это время складывается эстрадный образ лирического героя Есенина как поэта-хулигана.

Вообще имажинисты вошли в историю как хулиганы нисколько не меньше, чем футуристы. Так же, как и футуристы, имажинисты использовали скандалы в целях рекламы, привлечения внимания к себе и своему искусству. Один из нашумевших поступков имажинистов – переименование московских улиц. Матвей Ройзман вспоминал: «И что же предложили командоры нам, членам «Ордена»? Присвоить улицам столицы наши фамилии, например, на Садовой-Триумфальной, где живет Георгий Якулов, снять дощечку с наименованием улицы, а вместо нее прибить такую же: улица имажиниста Якулова. Георгий Богданович, как его потом прозвали в театральных кругах, Жорж Великолепный, отказался от этой чести: его фамилию и так знают! Рюрик Ивнев все еще находился в своей резиденции – в Тифлисе, и его фамилию вычеркнули. Борис Эрдман заявил, что его не тянет переименовывать улицы, хотя его фамилией и собираются окрестить Тверскую. Грузинов тоже уклонился от саморекламы.

– Почему ты не хочешь иметь улицу с названием твоей фамилии? – спросил его Кусиков.

– Зачем мне третья улица? – ответил Грузинов. – Две же носят мою фамилию – Большая и Малая Грузинская. <…>

Мы вышли вшестером на улицу, моросил осенний дождь, было темно. На Большой Дмитровке приставили легкую лестницу к стене дома, сорвали дощечку с наименованием улицы, и она стала именоваться улицей имажиниста Кусикова. На Петровке со здания Большого театра Мариенгоф снял дощечку и прибил другую: «Улица имажиниста Мариенгофа». Вскоре Кировская сделалась улицей имажиниста Н. Эрдмана, Кузнецкий мост Есенинским, а Б. Никитская – улицей имажиниста Шершеневича. Кусиков нес дощечки в рюкзаке. Когда мы проходили через Советскую площадь (по пути на Б. Никитскую), Сандро остановился возле статуи Свободы, вынул из рюкзака дощечку размером побольше. Шершеневич осветил ее электрическим фонариком, и мы увидели: «Благодарная Россия – имажинистам». Далее были перечислены все, входящие в орден. Эту дощечку Кусиков предлагал особыми шурупами привинтить к подножию статуи Свободы. Есенин возразил: мы переименовываем улицы, а не памятники. Спор закончился в пользу Сергея.

На следующее утро Кусиков нанял на целый день извозчика и возил знакомых показывать улицу, которой было присвоено его имя. К шести часам вечера дощечка с его фамилией была сорвана. Та же участь постигла и другие дощечки. Есенина провисела дня три-четыре. Нас, имажинистов, никуда не вызывали, в газетах и журналах об этом выступлении не было ни слова, никто о нем не говорил и на литературных вечерах»[196].

Любимые вещи, которые часто просит почитать Есенина публика в этот «хулиганский» период, – это «Сорокоуст», «Хулиган» и произведение, чтение которого всегда заканчивалось бурными овациями, даже если изначально публика была настроена против поэта, – маленькая поэма «Исповедь хулигана». Возможно, публика видела только внешнюю сторону есенинского образа, но рождение подобного лирического героя было совершенно обоснованно и наполнено глубоким смыслом. Вспомним есенинский текст. С первых строк «Исповеди хулигана» вырисовывается поэт-пророк, отличающийся от всех («Не каждый умеет петь…»), своими горькими истинами пытающийся образумить людей, хотя для этого ему и приходится выглядеть странным, подобно древнерусским юродивым:

Я нарочно иду нечесаным,

С головой, как керосиновая лампа, на плечах.

Ваших душ безлиственную осень