История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч Страница 21

* * *

Мою семью во всей этой ситуации больше всего удивляет моя кажущаяся стойкость. На самом деле ни о какой стойкости говорить не приходится. И я, и мои дети опутаны огромной сетью заботы, которая позволяет мне изображать благоразумие, в то время как сумасшествие продолжает наползать.

В первые месяцы после родов у меня развивается телогеновая алопеция: волосы слабеют и обильно выпадают. При моей давней привычке проводить рукой по волосам всё чаще в ладони остаются целые пряди. А однажды днем, пребывая в одиночестве, я вдруг испытываю желание самой их повырывать и без колебаний так поступаю. Машинально подношу прядь ко рту и, к собственному изумлению, проглатываю. Помню, девочкой я видела в барселонском зоопарке, как знаменитый Снежок, горилла-альбинос, тоже так делал. На глазах у толпы зрителей он без всякого стеснения выдирал у себя шерсть, отчего на розовой коже образовывались пролысины. А потом ел эти пучки, совершенно непринужденно. Как будто это самое обычное занятие на свете.

Постепенно я превращаюсь в животное, и разум покидает меня. Безумие всегда связывалось со звериным началом. Библия предупреждает, что, если не будешь слушать Его голоса, «поразит тебя Господь сумасшествием»: именно так Он наказывает горделивого вавилонского царя Навуходоносора. Величие его столь приумножилось, что достигало неба, а власть простиралась до пределов земли. Несмотря на ниспосланный ему Богом вещий сон, Навуходоносор упорствовал в своем помпезном самоупоении. И тогда Всевышний решил отлучить его от людей и отправить жить со зверями: «Травою будут кормить тебя, как вола, росою небесною ты будешь орошаем». Так Навуходоносор прожил семь лет, пока не заслужил спасение. Уильям Блейк изобразил его в пещере на четвереньках, покрытым чем-то похожим на орлиное оперение, с кривыми когтями и безумным взглядом, направленным в пустоту.

Однажды, пока я сцеживаю молоко, которым Сара будет питаться через зонд, мне в голову приходит пугающая мысль: а что, если поедаемые мною волосы отравят пищу моей дочери? Придя в больницу с бутылочкой в сумке-холодильнике, я застываю на пороге, украдкой подзываю врача и во всём ему признаюсь. Когда никто не видит, я вырываю у себя волосы и ем их, как Снежок, и я не хочу, чтобы моей дочери давали ядовитое молоко. Врач настороженно меня оглядывает и отвечает, что ничего страшного, с молоком всё в порядке, а мне нужно всё это рассказать психиатру. Забирает бутылочку и уходит. От его удивленной холодности мне становится стыдно, она возвращает меня на землю. Я безумная мамаша, мне не следовало ничего говорить. Эти слова трепещут у меня в голове и сейчас, когда я пишу, но по какой-то причине мне не удается их стереть.

Психиатр разъясняет, что происходящее со мной очень характерно для высокого уровня тревожности. Это называется трихофагия. В самых запущенных случаях волосы образуют в желудке клубки, которые приходится удалять хирургическим путем. Позже я прочитаю, что довольно часто от трихофагии страдают животные в неволе, особенно приматы: так они пытаются унять беспокойство, находясь за решеткой.

Данте в «Божественной комедии» иллюстрирует безумие именно как наказание безумной матерью, превратившейся в животное. Это троянская царица Гекуба, знаменитая плодовитостью: по Еврипиду, она родила пятьдесят детей. С падением Трои Гекуба потеряла царство и почти всех отпрысков. Сама она пленена греками, и утешает ее только то, что рядом осталась дочь Поликсена, а сын Полидор вместе с троянскими сокровищами находится в безопасности под защитой фракийского царя. Однако ее мучители решают принести Поликсену в жертву, и, оплакивая ее на берегу моря, Гекуба различает в волнах труп единственного сына, которого считала живым. «Нежданный грех! Неслыханный удар! К горю прежнему горе новое!»[14] – кричит она. Узнав, что Полидора умертвил, чтобы завладеть сокровищами, его мнимый покровитель, фракийский царь, Гекуба задумывает страшную месть: вместе с другими пленными троянками, многие из которых тоже почтенные матери семейств, она закалывает детей убийцы, а самого его ослепляет. «Собакой станешь огнеокой ты!» – проклинает ее искалеченный царь. Взъяренные жестокостью преступления фракийцы нападают на Гекубу, желая побить ее камнями, но она с глухим рычанием набрасывается на них и пытается искусать, изо рта ее вырываются не слова, а лай. Превращенная в собаку, она обречена во веки веков страдать в зверином обличье.

Уильям Блейк. Навуходоносор

Данте и Вергилий встречают Гекубу в десятом и последнем рву восьмого круга ада; там, уже неподалеку от самого Люцифера, страдают поддельщики людей, денег и слов. Их наказание – проказа, водянка и безумие. Среди них – царица Гекуба, терзаемая видом своих мертвых детей:

Залаяла, как пес, от боли взвыв:

Не устоял рассудок потрясенный[15].

* * *

С тех пор как мою террасу заполонили лягушки, дождь не прекращается. Врата неба раскрыты, и ливни сметают всё вокруг. Мы с Томасом по очереди дежурим в реанимации; пока я иду от дверей больницы до стоянки такси, моя одежда промокает насквозь.

Однажды медсестра говорит, что мне очень повезло с отцом детей. «Редко папы проводят столько же времени с детьми, сколько мамы», – делится она наблюдениями. Я улавливаю в ее словах упрек и удаляюсь, опустив голову.

В очередной раз придя утром в реанимацию, я ощущаю ветерок на коже и замечаю, что одежда высохла. И тут я догадываюсь. Хотя волны устремляются, превозмочь не могут; хотя они бушуют, переступить не могут. Тучи расступаются перед яркими цветами радуги, и Сара открывает глаза.

* * *

На десятый день наступает значительное улучшение, и Сару экстубируют. Меня на это время выставляют из реанимации, и, когда я возвращаюсь, Сара потихоньку просыпается, будто прикорнула днем и теперь лениво потягивается. Такое чувство, что она беззаботно повторяет слова своего первого педиатра: «Жизнь пробьет себе дорогу». Вот так вот просто.

Через несколько дней нас выписывают. Врачи предупреждают, что, скорее всего, у Сары и дальше будут проблемы с легкими. Постоянные бронхиты и даже, возможно, астма. Так и происходит. В первые годы жизни они с Давидом попеременно болеют чем-то респираторным.

Психоаналитик Франц Александер ввел термин «астмогенная мать». Он вообще одним из первых, еще в 1930-е годы, заговорил о психосоматических расстройствах, весьма многочисленных и всегда указывавших на одну и ту же виновницу – мать. Астма, как поясняет Александер в фундаментальной монографии «Психосоматическая медицина», означает подавленную зависимость от родительницы. Астмогенная мать – та, кто «открыто отвергает» ребенка, а спазм бронхов у него – не что иное, как желание быть рядом с ней. Астма, таким образом, представляет собой «крик, обращенный к матери». Звала ли меня Сара в бесконечном сплетении проводков, из