Шура. Смех и слезы. Взлет, падение и новое начало звезды 90-х - Александр Николаевич Медведев Страница 21

Мы говорили недолго, но очень тепло и душевно. Больше общались как-то внутренне. Я чувствовал, что приехал не зря. Про онкологию Емельяна больше не сказала ничего определённого, кроме того, чтобы я возвращался в Москву и что скоро всё само разрешится. Я как то сразу ей доверился, хотя было немного тревожно.

Желающих попасть к Емельяне было очень много. Очереди тянулись до её четвёртого этажа. Она всех принимала.

После этой встречи я улетел в Москву – меня ждал концерт в «Метелице». Поскольку в итоге у меня сложились хорошие отношения с Нонной Шатовой, моё выступление там стоило больше, чем у других звёзд. Несмотря на предостережения бабы Вали, я продолжал пить. Я просто не мог без этого – алкоголь помогал мне выдерживать рабочий ритм. Во время концерта мне опять стало плохо, я снова чувствовал знакомую тревогу.

Ночью, после выступления, я увидел во сне Николая Чудотворца.

На следующий день я рассказал Нонне о своих плохих предчувствиях и о разговоре с Емельяной. Нонна сказала, что мне нужно заняться здоровьем, и добавила: «Пока не разберешься с этим, у тебя стоп на концерты в “Метелице”».

Анализы я сдавал в ближайшей лаборатории, расположенной в проходном подъезде жилого дома. Слава Богу, мне попался старый военный врач, который, осмотрев меня, сразу сказал: «Вам к онкологу».

Я позвонил Нонне. Она сказала: «Бери две пары носков и трусов; выезжаем». Я полностью доверился ей. Я сразу знал, куда мы – в Одинцовский военный госпиталь.

Мы приехали, я прошёл обследование. Мне диагностировали рак яичка четвёртой степени. Видимо, алкоголь притуплял боль, которая уже давно должна была стать сигналом болезни. Врачи сказали, что мне повезло: приди я чуть-чуть позже, лечение было бы бесполезно (дай Бог здоровья Нонне Шатовой).

Когда объявили диагноз, на какую-то долю секунды у меня мелькнула мысль: да, это, конечно, полный кошмар. Но после слов Емельяны я уже был к этому готов. Просто я тут же запретил себе в это верить, словно это происходило не со мной. У меня появилась какая-то небывалая уверенность в себе, которая передалась и Элле, и Маме Марине, и всем, кто меня тогда окружал. Ни у кого не было сомнений, что я справлюсь с болезнью. Кроме того, через меня прошло столько алкоголя, что никакая химиотерапия уже не пугала.

В то время лечение рака стоило очень дорого. Таких денег у меня не было. Мне помогли. Огромное спасибо Серёге, всем пацанам и компании «Вимм-Билль-Дан». И, конечно, моей любимой Нонночке.

Лёжа в больнице и ожидая операции, я написал песню «Твори добро». Это был черновик на нескольких листках бумаги. Я не знал, каким будет исход. Вряд ли мне было так уж страшно – о своём отношении к смерти я уже говорил. Но всё-таки… Уйти из жизни – не на базар сходить. Не знаю, может быть, этот текст был прощанием с миром и людьми.

На следующий день меня прооперировали. Когда я отошёл от наркоза и меня перевели в палату, медсестра принесла мне обрывки бумаг. Я не сразу вспомнил, что перед операцией, оказывается, написал песню. Прочитав текст ещё раз, я увидел его другими глазами. Я кое-что поправил и вдруг понял, что это лучшее из всего, что было когда-либо написано мною.

* * *

В Одинцовском госпитале я провёл около двух месяцев. Помню, не мог ходить, меня возили в инвалидной коляске. Затем перевели в больницу на Беговой, где я должен был пройти несколько курсов химиотерапии. Параллельно я получал капельницы от алкогольной интоксикации. Но совсем без алкоголя было нельзя – при онкологии организм теряет эритроциты, и мужики, соседи по палате, сказали, что красное вино помогает их восстановить. Они притащили целый ящик красного вина и поставили у меня под кроватью. Даже свинтили крышки с бутылок.

В больнице со мной постоянно была Мама Марина. Элла не смогла всё время присутствовать – её дочка жаловалась, что совсем её не видит. Иногда приходили друзья, приносили пирожные из «Метелицы». Пару раз приезжала Люба Успенская.

Нонна позвонила моей маме и рассказала о случившемся. Мама прилетела в Москву. Они с Мамой Мариной, сменяя друг друга, дежурили в моей палате. Мама Марина каждый день ездила в онкологическую аптеку «Белый лотос» и покупала ампулы для инъекций. Эта зловещая аптека была расположена напротив салона Сергея Зверева.

Помню огромное помещение, коек на пятьдесят. Медсестру, которая приходила делать инъекции. Толком я не осознавал, что происходит вокруг. Но видя каждый день, как кого-нибудь увозят на каталке ногами вперёд, я понимал, что люди умирают.

Емельяна однажды сказала: «Бог даёт память только о том, что важно для тебя». Помню, что было тяжело. В какие-то моменты не хотелось жить. Но я не позволял себе поддаваться таким настроениям. Я говорил себе: если я сдамся, мне конец. Я не должен бросать творчество. Я нужен. Меня ждут. Я должен снова выйти на сцену. Думаю, именно так мне в итоге удалось победить болезнь. Ну, конечно, не без помощи Емельяны и наших врачей, которые могут вылечить всё. Я считаю, что лучшие врачи – в России. На Западе их интересуют только деньги, а у нас в больном видят человека.

Огромное спасибо Одинцовскому военному госпиталю!

* * *

Я прошёл тринадцать курсов химиотерапии. Лечение продолжалось около года. Состояние было ужасное, но я сразу сказал Элле и Маме Марине, что концерты мы отменять не будем.

Помню, как поехали с Эллой в Берлин по приглашению очень известной дамы, русской эмигрантки, владелицы салонов красоты. Она была большой поклонницей моего творчества, и её муж решил сделать ей подарок на день рождения. В то время я проходил очередной курс, поэтому со мной был врач.

Нас приняли на высшем уровне, разместили в «Хилтоне». Среди гостей был Саша Волков, муж Кати Лель. Перед выходом на сцену мне сделали инъекцию. Помню, я выходил, отрабатывал песню, а в перерывах бежал за кулисы, потому что меня постоянно тошнило. Но я знал, что за меня заплачены деньги, что люди ждут праздника. Я никому не говорил, что прохожу химиотерапию.

* * *

Я ещё не