Мозг обычного убийцы. Как хорошие люди становятся монстрами - Даниэль Загури Страница 20

еще и потому, что оно – вне зависимости от того, что мы можем об этом думать, – приносит психические «льготы» тем, кто ему подчиняется. Как настаивает Оливье Рой[26], если мы хотим понять религиозный экстремизм, то должны думать на всех уровнях одновременно. Является ли террорист психотиком, психопатом, наркоманом или отчаявшимся, все они, каждый по-своему, перекладывают ответственность на ИГИЛ[27]. Безумцы с мистическим бредом, самоубийцы, разочарованные, ненавистники, те, кто ищет известности или признания, те, кто хочет выбраться из нестабильного и маргинального существования, те, кто хочет отвернуться от нестабильного и маргинального существования, те, кто жаждет идеала, или те, кто хочет только существовать, хотя бы в данной и принятой смерти… получается очень многолюдно.

Типы террористов

Изучение различных типов преступного поведения может помочь нам понять психические механизмы, лежащие в основе террористических действий, если мы избежим ловушек ошибочных суждений. Ни один из этих типов сам по себе не способен полностью объяснить терроризм, однако каждый содержит важные элементы, релевантные для комплексной модели террористического процесса, которую я намерен представить.

Те, кто пытается описать психологический портрет террориста, часто проводят параллели с различными типами преступников. В зависимости от конкретного случая, можно определить следующие модели:

– пламенный идеалист;

– убийца общественных деятелей;

– массовый убийца;

– закоснелый извращенный психопат;

– серийный убийца;

– организатор геноцида.

Рассмотрим ключевые особенности каждой из этих моделей.

Пламенные идеалисты

В 1913 году Морис Диде (1873–1944) написал ставшую известной работу «Страстные идеалисты»[28]. В ней он сравнивает клинические случаи и биографии известных мужчин и женщин, таких как Торквемада, Робеспьер, Шарлотта Корде или Габриэле д’Аннунцио. Он описывает длительные аффективные состояния, начинающиеся с сильных впечатлений, возникающих из бессознательного и принимаемых как истинные откровения. На фоне нарушения эмоционального состояния неумолимая псевдологическая конструкция приводит к преступному деянию независимо от того, принимается ли оно на себя или делегируется другим. Темы мистицизма, религиозной реформы или анархизма захватывают их сознание и заставляют их жертвовать всем ради своих идеалов и своих абсолютных, непоколебимых убеждений. К этому невозможно не обратиться, встречаясь со случаем террориста, обладающего сильной параноидальной полярностью, и тех, кого называют «закоренелыми». Они обнаруживают на первый взгляд склонность к причинению вреда без особых иллюзий относительно изменения их радикального и тоталитарного взгляда на вселенную и той роли, которую они себе отводят.

Убийцы крупных общественных деятелей

Те, кто убивает известных личностей или политиков, обычно движимы стремлением к славе и крайней озлобленностью. Луиджи Лукени, убийца императрицы Сисси[29], сформулировал это в двух словах: «Я хотел отомстить за свою жизнь»[30]. Они часто всплывали у меня в памяти, когда я сталкивался с террористами, независимо от того, формулировали они это напрямую или это демонстрировал весь их путь.

Между появлением преступной идеи и ее воплощением в жизнь случай молодого человека, который пытался убить Жака Ширака, иллюстрирует временной промежуток этого процесса, который заключается в попытках предугадать и предотвращении всех возможных неудач, которые могут привести к провалу преступной цели. Это созревание длилось всего два месяца и состояло из следующих этапов:

– Первое появление суицидальной мысли он датирует серединой мая.

– Затем он вообразил смерть в лучах славы, связанную с праздником 14 июля: «Я пропустил все в своей жизни. Я снова войду в историю».

– Он радуется, что принял решение. Конец нерешительности и внутренних метаний.

– Затем он будет методично ломать все материальные барьеры, привязывающие его к жизни, чтобы преодолеть «точку невозврата». Довольно экономный и бережливый, он тратит все, что откладывал, проявляет щедрость по отношению к своим друзьям, опустошает свои счета, ставит себя в ситуацию, когда он больше не может вернуть все назад.

– 6 июля он покупает оружие.

– С помощью друга, военнослужащего, не раскрывая ему своей цели, он тренируется в обращении с оружием.

– 14 июля 2002 года он приступает к воплощению своего замысла, к счастью потерпевшего неудачу[31].

Между возникновением первоначальной идеи на фоне экзистенциального кризиса и ее реализацией требуется время для психического созревания, включающего отказ от прошлого, что также является облегчением, и стремление к смерти, которое также приносит наслаждение. Мы увидим, что подобный процесс часто наблюдается на пути к террористическому акту.

Массовые убийцы

Чтение последних работ о массовых убийцах, собранных под одной обложкой[32], является увлекательным и предельно тяжелым: каким бы широким ни было разнообразие личностей, их отличает необычайная стереотипность. Преступное деяние является результатом как отчаяния, так и ненависти. Его функция состоит в том, чтобы превратить «жизнь, сведенную на нет», в смерть, ставящую в центр внимания, повлекшую за собой гибель как можно большего количества людей; завершить безымянное существование финалом, который оставит свой след в истории. Но обычно не имеется никакого идеологического или религиозного обоснования. Грандиозный характер этого преступного деяния зависит только от количества жертв и ожидаемого резонанса. Эти субъекты в один голос свидетельствуют о своем одиночестве, изоляции, неполноценности, своей «дерьмовой жизни», пустоте своего существования, а также об отсутствии интереса к ним у девушек. Ричард Дерн: «Я не жил, я так и не смог научиться хоть немного любить себя… Я больше не хочу быть покорным… Почему я должен уничтожать себя и страдать в одиночестве, как придурок. Даже если меня проклянут, если меня сочтут монстром, я больше не буду чувствовать себя обманутым и униженным».

Именно первая неудавшаяся жизнь, которую нужно искупить, так часто встречается в биографиях террористов.

«Становление монстра»

Долг каждого клинического психолога состоит в том, чтобы разрушить тот слишком простой образ монстра, который возникает перед каждым из множества фактов или преступлений, вызывающих возмущение общественного мнения. Монстр как фигура речи так настойчиво повторяется, но лишь потому, что она квалифицирует клинически обнаруживаемый процесс у некоторых преступников, которые заявляют об этой чудовищности[33]. Они заставляют нас колебаться между чем-то запредельным и чем-то ниже человеческого уровня как для себя, так и для своих жертв. Они отрекаются от своей собственной человечности и постепенно приписывают себе коренные отличия в ущерб тем, кто низведен до статуса человеческих отбросов.

Этот процесс иллюстрирует случай Жюльена – серийного убийцы с психотической доминантной полярностью. В своей книге, посвященной серийным убийцам, я объяснил, что извращенный, психопатический полюс больше не позволял ему избежать затопления сознания бредом. Жюльен убил нескольких соседских собак, а затем взялся за своего кота, которого обожал. Он вырвал у него внутренности, которые поместил в стеклянный шар. Когда он чувствовал, что его «демонические силы» ослабевают, то есть когда он предчувствовал опасность перейти к добру, хотя бы немного очеловечиться, он бросался к своей «священной реликвии» и заряжался