Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи Страница 19

Примерно через четверть часа, когда я сидел в комнате при мечети, я вдруг услышал крики: кто-то вопил и проклинал, обличал и бранился. Я встал и выглянул в окно, и увидел, что это г-н Кафами: он был похож на рыкающего льва, чалма его висела на шее, а народ плотно окружал его. Сцена меня поразила. Через некоторое время я увидел, как из мечети выходит и пресловутый шейх, растерянный, посрамлённый.

Вскоре ко мне зашёл один плотник, из друзей этого шейха, и рассказал: «Шейх произнёс с минбара такую речь, которая привела в ярость г-на Кафами; г-н Кафами тоже встал и сказал людям: «Народ! Это харам, грех, что вы сидите у ног такого человека и слушаете его». И вышел из мечети, и люди за ним». Позднее я понял, что этот подлый человек взошёл после меня на минбар и начал нападать на ту часть улемов, которых я хвалил, и оскорблять их. И г-ну Кафами не оставалось иного выбора кроме как прервать его, поступить по шариату. Именно это он и сделал. И я уверился в том, что после этого инцидента для пресловутого шейха в Захедане нет будущего.

Чем ты меня напугаешь?

Вечером этого дня я был приглашён разговляться в дом одного из благочестивых мусульман. После разговенья я вернулся в мою комнату при мечети, готовиться к поздней проповеди. Вдруг слышу, кто-то окликает меня через дверь. Я открыл и увидел элегантного, хорошо одетого молодого человека. Поздоровавшись, он спросил:

– Вы такой-то?

– Да.

– Вас хочет видеть начальник полиции.

– Зачем?

– Ничего особенного. Он хочет с вами обсудить один вопрос.

– Вы не осознаёте последствий. Я приглашён сегодня вечером на проповедь. Если люди узнают, что меня арестовали – особенно после сегодняшних событий в мечети – для вас это плохо кончится.

Но молодой человек настаивал, что встречи с начальником полиции не избежать и я не волен распоряжаться.

Выйдя из мечети, я увидел, что она оцеплена полицией и войсками; стало ясно: режим настроен серьёзно. Мне пришлось пойти. Начальник полиции – плотный мужчина в звании полковника – сидел за огромным столом в роскошном кабинете, не идущем ни в какое сравнение с тем, что я видел в Бирдженде.

Когда я вошёл, он делал вид, что увлечён бумагами, игнорируя меня. Это был явный психологический приём. Я поздоровался – он не ответил и даже не поднял головы. То есть и мне не осталось выбора кроме как вести себя так же. Я выбрал наиболее роскошное кресло и, не спрашивая разрешения, сел и чем-то занялся, что также говорило о моём отсутствии интереса к собеседнику. Офицер понял, что духовно подавить меня не удалось, и поднял голову:

– Вы такой-то?

– Да.

– Зачем ты подстрекаешь народ?

– Это вы подстрекаете народ!

Он сел прямее; кажется, не ожидал такого ответа.

– Как это? – спросил он.

– Я объясняю народу вопросы веры и законы шариата. Как можно это называть подстрекательством? Но вы вашими действиями провоцируете людей.

Черты его лица показали, что он успокоился. Возразил мне:

– Мы не хотим провоцировать людей. Но вы – ты в своей речи высказал презрение к реформам шаха.

– Ваши осведомители врут.

Тон полковника изменился. Он произнёс целую речь, в которой, в частности, сказал: «Мы, как и вы, мусульмане и любим г-на Хомейни!»

Сомнений нет: говоря это, он был неискренним, его цель была – создать видимость и обмануть. Но я сказал сам себе: «Слава Аллаху, что эта спесивая система вынуждена лицемерить перед бедным молодым семинаристом, который находится в её власти!»

Полковник выказал доброту и мягкость и перешёл к наставлениям: «Вы только начинаете жизнь, ты в расцвете молодости, зачем же ты сам себе создаёшь головную боль и проблемы?!»

Такого рода наставления обычно размягчают собеседника, после чего с ним берут резкий тон и размягчённому человеку могут уже диктовать. Поэтому в этом месте разговора мне следовало повести себя очень решительно, дабы отбить увещевателю всякую надежду.

Я заявил ему: «Меня до этого арестовывали в Бирдженде и приводили к начальнику полиции. То, что я там сказал, я и вам повторю. А ему я сказал: "У вас есть свои обязанности, и у меня мои обязанности. Я обязан доносить религиозное послание, вы тоже можете выполнять то, что вам предписано. Не в вашей воле сделать что-либо большее, чем убить меня, но я подготовился к тому, что меня убьют; следовательно, чем вы меня можете напугать?!"».

На людей мирских такие слова оказывают влияние, подобное удару молнии. Они страшатся слова «смерть». Даже этот офицер, чья молодость давно прошла, боялся смерти; и вот он видел перед собой молодого человека, только начавшего жить, который говорил ему: «Я приготовился к смерти и не боюсь её!»

Он крутил головой, казался удивлённым и обескураженным. Потом восстановил спокойствие и хладнокровие, вновь заговорил по-доброму: «Инша Аллах, ничего с тобой не случится, ты только должен взять обязательство не повторять этого больше. А теперь ты должен ответить на несколько вопросов, перейди в соседнюю комнату».

Первое знакомство с САВАК

В соседнем помещении за меня взялся следователь: «Что ты говорил с минбара? Зачем ты так говорил? Какова была цель твоего выступления?» Из вопросов стало ясно – им дословно известно содержание моей проповеди. После допроса меня перевели в другое место.

В нём по хмурым особенным выражениям лиц я понял, что это САВАК. Начальник САВАК Захедана того времени был известен своей безжалостностью. Раньше он занимал такой же пост в Мешхеде, теперь был переведён в Захедан; позднее его перевели в Керман, где он совершил ужасные преступления. Когда начала разгораться революция, он бежал из Кермана.

Как бы там ни было, в комнате, в которую меня ввели, меня окружило несколько молодых людей. Они меня тщательно обыскали. Забрали мой бумажник и из него достали фотографии, расспросили, кто на них. Уничижительностью и насмешками давили на меня. Но, по милости Аллаха, я не дрогнул, не дал слабины и не капитулировал. Но вытерпел я многое, мучительное.

Через час меня вывели наружу, посадили в машину и вывезли из города. Было темно и очень холодно. Этот год принёс необычные для региона холода: даже снег выпал в Захедане, чего они почти никогда не видят.

Я понял, что меня привезли в военную часть. Меня поместили в караульное помещение. Мое появление стало неожиданностью