«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина Страница 16

А та, поднявши нос,

В ответ ей говорит: «Откуда? – мы пахали!»

В пушкинских черновиках изредка мелькает фраза: «мух ловил». Считается, – то калька с французской идиомы: «Ловить мух – значит, бездельничать, бездействовать». Да и сколько ещё фразеологизмов обязаны своим рождением обычной комнатной мухе, причисленной учёными к виду короткоусых двукрылых.

«Какая муха его укусила?» – спрашивают о том, кто не в настроении. «Мухи не обидит» – говорят о кротком безобидном человеке; «назойлив как муха» – о прилипчивом, надоедливом субъекте; «мухи дохнут» – когда очень уж скучно; «слышно, как муха пролетит» – о полнейшей тишине в округе.

Как ни странно, у сих двукрылых есть свой характер: муха умеет… мстить, правда, если только она сказочная. Вот царевич Гвидон, силою волшебства представший мухой, наказал-таки злобную ткачиху:

В муху князь оборотился,

Полетел и опустился

Между моря и небес

На корабль – и в щель залез.

<..>

Диву царь Салтан дивится,

А Гвидон-то злится, злится…

Зажужжал он и как раз

Тётке сел на левый глаз,

И ткачиха побледнела:

«Ай!» и тут же окривела;

Все кричат: «Лови, лови,

Да дави её, дави…

Вот ужо! постой немножко,

Погоди…» А князь в окошко,

Да спокойно в свой удел

Через море прилетел.

Но ещё ранее, в лицейской поэме «Монах», бес Молок, искушая святого отшельника, обращается мухой:

Тот час Молок вдруг в муху превратился

И полетел жужжать вокруг него.

Летал, летал, по комнате кружился

И на нос сел монаха моего.

И всё-таки мухи, отнюдь не сказочные, но живые надоедливые создания, подчас не на шутку раздражали поэта. Казалось, жарким днём нет спасения от их жужжащего чёрного роя.

«Комаром оборотился…» Иллюстрация к «Сказке о царе Салтане». Художник И. Билибин. 1904–1905 гг.

Однако не менее досаждали Пушкину и «журнальные мухи»! В одной из черновых глав «Онегина» сбереглись эти язвительные строки:

Кто бьёт хлопушкой мух журнальных,

Кто правит в замыслах толпой,

Кто забавляется войной,

Кто в чувствах нежится печальных…

А порой комнатная муха служила… мишенью! Прихлопнуть её можно было не только заурядной хлопушкой, но и метким выстрелом, как делал то Сильвио, герой повести «Выстрел»: «Бывало, увидит муху и кричит: Кузька, пистолет! Кузька и несёт ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену!»

Пожалуй, и довольно о мухах всякого рода.

«Пчёлка золотая»

Зато другому представителю мира насекомых, трудолюбивой пчеле, Пушкиным сполна отдана поэтическая дань:

И своенравная волшебница моя,

Как тихой ветерок иль пчёлка золотая,

Иль беглый поцелуй, туда, сюда летая…

Что за младой волшебнице, подобной златой пчёлке, адресованы эти строки? Неведомо. Но они так и остались в незавершённом творении: «О боги мирные полей, дубров и гор…»

Как из чудного царства воскового,

Из душистой келейки медовой

Вылетала первая пчёлка,

Полетела по ранним цветочкам

О красной весне поразведать…

Строфы те, схожие по строю с народной песней, сбереглись в черновой рукописи «Евгения Онегина», а в живую ткань шедевра, в его седьмую главу, вплелись лишь эти две яркие строчки:

Пчела за данью полевой

Летит из кельи восковой.

Правда, трудолюбивая пчёлка чаще упоминалась Пушкиным как… название петербургской газеты. Взращённая известными «пчеловодами» Фаддеем Булгариным и Николаем Гречем как политическая и литературная, поначалу «Северная пчела» (первую её страницу украшала виньетка с пчелой, обрамлённая гирляндой из дубовых листьев) носила мирный, либеральный характер. Газета имела значительный по тем временам тираж – до десяти тысяч «Северных пчёл», целый рой, разлетался по всей России из своей петербургской «кельи». Печатались на её страницах известнейшие поэты, писатели, баснописцы: Александр Пушкин, Фёдор Глинка, Кондратий Рылеев, Иван Крылов и Александр Грибоедов. Но либеральный настрой как-то резко исчез после декабря 1825-го, – «Северная пчела» пустила в ход ядовитое жало, став яро консервативной: именно на её страницах появились и доклад следственной комиссии, и приговор по делу заговорщиков-декабристов.

Газета «Северная пчела».

Не случайно газета почиталась «негласным органом III Отделения канцелярии императора», а его шеф, граф Александр Бенкендорф, «употреблял (Фаддея Булгарина) по своему усмотрению по письменной части на пользу службы».

И вот как самому графу Бенкендорфу виделся нравственный облик своего «подопечного» и, заметим, недруга Пушкина: «С 1825 года Булгарин издает “Северную пчелу”, литературную и политическую газету, коей главнейшая цель состоит в утверждении верноподданнических чувствований и в направлении к истинной цели, то есть преданности к престолу и чистоте нравов». У газеты имелась привилегия освещать политические известия да и разного рода события, что случались в мире. «Неужто, кроме “Северной пчелы”, ни один журнал не смеет у нас объявить, что в Мексике было землетрясение и что Камера депутатов закрыта до сентября?» – не без иронии вопрошал Пушкин приятеля Вяземского.

В конце февраля того же 1825-го поэт на правах старшего брата наставляет Лёвушку: «Получил, мой милый, милое письмо твоё….Жалею о строгих мерах, принятых в твоём отношении. Читал объявление об “Онегине” в “Пчеле”: жду шума. Если издание раскупится – то приступи тотчас к изданию другому или условься с каким-нибудь книгопродавцем. Отпиши о впечатлении, им произведённом».

«Северная пчела» первой объявила своим читателям о публикации первой главы «Евгения Онегина». Почти провидчески напутствовал «новорождённое творенье» сам автор:

И заслужи мне славы дань:

Кривые толки, шум и брань!

А через пять лет, в 1830-м, не без участия Александра Сергеевича явилась в свет «Литературная газета». Тогда-то «Северная пчела» и начинает немилосердно жалить Пушкина, а он – отвечать ей задорными полемическими статьями, одна из коих именовалась: «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем». Вот когда и последовал ожидаемый Пушкиным «шум»!

И журналистам на съеденье

Плоды трудов моих отдам…

Итак, господин Булгарин делает свой разбор «Евгения Онегина», более схожий с карточной манипуляцией. Негодующе замечает критик о живописной сцене отъезда Лариных из деревни: «Мы никогда не думали, чтоб сии предметы могли составлять прелесть поэзии и чтоб картина горшков и кастрюль et cetera была так приманчива. Наконец поехали!