«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном - Синтия Л. Хэвен Страница 16

Позвольте мне напоследок сделать еще два существенных замечания о допросе в КГБ. Первое: под конец первого допроса в Ленинграде, продлившегося не меньше двух часов, они чуть ли не извинились за свою первоначальную суровость. Владимир пояснил: «Вначале мы обязаны держаться жестко. Мы не знаем, кто вы и какие у вас намерения». Я помню выражение: «Ne znaia cheloveka». Владимир продолжил: «Мы должны были говорить сурово. Мы были обязаны выяснить у вас, зачем вы находились в окрестностях советского военного объекта». Тем самым они намекали, что к тому моменту – спустя, наверное, часа полтора с начала допроса – узнали меня настолько хорошо, чтобы прийти к выводу: я действительно не шпион. Но вначале они не были в этом уверены и думали, что я могу оказаться шпионом. А теперь фактически заявили мне: «Теперь-то мы вас знаем. Вы всего лишь профессор, приличный человек, а не шпион. Просто вы слишком близко общаетесь с такими, как Бродский».

Второе: в Ленинграде они перед тем, как распрощаться со мной, сказали: «Мы позвоним в вашу гостиницу в Киеве» – там я должен был вместе со своей группой остановиться на следующей неделе. Разумеется, о моей поездке они знали всё: мой маршрут во всех подробностях, в каких городах я побываю, в каких гостиницах буду жить, когда истекает моя виза. Я недоумевал, зачем им нужно увидеться со мной снова, но эта встреча действительно состоялась.

Зачем им захотелось увидеться со мной снова? Они уже задали мне все вопросы, на которые я мог ответить, вопросы по поводу Бродского и нескольких членов моей группы. Они донельзя четко разъяснили, что если я однажды снова приеду в СССР и буду встречаться с такими, как Бродский, то стану видеться и с ними самими – буду им докладывать.

Они дали понять, что вы будете видеться не просто с сотрудниками КГБ, а конкретно с этими двоими? Они подразумевали именно это?

Хороший вопрос. Вряд ли ко мне приставили только этих двоих сотрудников. Уверен, были и другие. Владимир и Николай подразумевали: вы будете видеться с сотрудниками органов безопасности, с сотрудниками КГБ.

Но в Киеве у вас состоялась встреча с теми же двоими сотрудниками КГБ.

Да, с теми же самыми. Они пытались вести себя почти по-дружески – пожалуй, так вполне можно сказать. Они заехали за мной в гостиницу и отвезли меня куда-то, в очень уютную комнату, и коньяк у них был отменный. Не помню, была ли какая-то еда – возможно, была. Но дело было вечером, и они разлили коньяк по рюмкам, и мне запомнилась фраза: «Ну-с, по нашему наполовину устоявшемуся обычаю, позвольте нам…» – намек, что теперь мы почти наполовину друзья. Мне кажется, они, возможно, подразумевали под этим, что прониклись ко мне симпатией. Разумеется, вполне возможно, что они просто были хорошими актерами и в глубине души, пожалуй, по-прежнему питали ко мне недоверие или подозрение.

Логичнее всего предположить: они надеялись за коньяком и разговорами выудить из вас больше информации, чем сумели выудить окриками и угрозами.

Вполне вероятно, это входило в их намерения, но не припомню, чтобы в Киеве они выудили у меня какую-то дополнительную информацию. А ведь они могли бы задать вопросы о массе разных вещей, но и в этот раз, как и в Ленинграде, не задали.

Но в любом случае на сей раз они запугивали вас не так усердно.

Откровенно говоря, киевский допрос я не назвал бы неприятным – он был почти приятным. Я выпил их коньяка, совсем немножко, остерегаясь захмелеть. И в определенный момент кто-то из них – кажется, тот, что был помоложе, – сказал: «А я, знаете ли, женат. Моей дочери одиннадцать лет». Он сказал мне, как ее зовут. И принялся почти лирично рассказывать о том, какая она маленькая и невинная. Она ничего не знала о том, чем занимается ее отец, – возможно, и хорошо, что не знала.

Но теперь я размышляю вот над чем: Владимир и Николай знали о моих встречах с Бродским в Ленинграде в 1967 и 1968 годах, так почему же они не распорядились обыскать меня, когда вскоре после той киевской встречи я вылетал из московского аэропорта в Амстердам? Возможно ли следующее объяснение: на деле они пренебрегли своими обязанностями сотрудников КГБ и, в сущности, позволили мне вывезти рукописи за границу? Даже не знаю. Недавно я обсудил это с Джимом Сканланом из университета Огайо, и он тоже не знает, возможно ли такое объяснение.

Вы постоянно возвращаетесь к этому нюансу. Да, и впрямь странно. Почему они не взялись за вас в 1967 году?

Давайте расскажу, что побудило меня пересмотреть свою оценку ситуации и заронило мысль, что они пытались каким-то образом оберегать меня и оберегать Бродского, в особенности Бродского. Я пришел к этому выводу постепенно, скрепя сердце. В 1968 году мне это определенно не приходило в голову.

В Киеве – при той куда менее неприятной, чем первая, встрече – они могли бы задать мне вопрос: «Возможно, Бродский передал вам или предлагал рукописи для вывоза за границу с целью перевода или публикации?» Но они ни разу не задали мне этот вопрос. Предполагаю, если бы задали, я был бы вынужден сказать им правду. Не знаю, к чему бы это привело.

Но вместо этого они в основном просто спрашивали о ваших разговорах?

Ну да, они хотели знать, какие разговоры мы вели.

Итак, теперь, спустя много лет, вы приходите к совершенно иным выводам по поводу этих столкновений с КГБ. И к чему вы в итоге пришли?

Иные выводы определенно напрашиваются. В каком-то смысле я рад, что к ним пришел. В другом смысле эти выводы меня просто ошеломили. Напрашивается вывод, что КГБ действительно обошелся со мной мягко. Не столько со мной, сколько с Бродским. Они сознательно позволили мне вывезти рукописи за границу. Мой предыдущий рассказ был правдив, но отражал неполную картину и тем самым вводил в заблуждение. Я недавно говорил, что, вероятно, меры безопасности были менее строгими, потому что я летел из Ленинграда в Киев – то есть не за пределы СССР.

Что ж, это верно в отношении моего вылета из Ленинграда, но затем я вместе со своей группой