Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин Страница 154

Дозвониться до вокзальной кассы не удалось – и мне пришлось самому туда ехать и толкаться там в гомонящей толпе… Абаканских поездов прямого следования, как выяснилось, – не было. Для того чтобы добраться до Хакасии, нужно было делать пересадку в Красноярске. Через этот город проходило несколько маршрутов. И, поразмыслив, я взял билет на Иркутский экспресс, отправляющийся из Москвы ровно в полночь.

Затем я совершил последний обход редакций. Стихи мои везде лежали без движения – пылились в тех же самых папках и ящиках, куда были уложены месяц назад. Только в одном молодежном журнале что-то вроде бы забрезжило, сдвинулось… Редактор отдела поэзии сказал мне, попыхивая трубкой:

– Ваши стихи – у членов редколлегии. Читаются.

– Ага! И когда можно будет узнать?

– Один отзыв уже имеется, – сказал редактор. – Ждем второго.

– И каков же этот отзыв?

– Средний. – Редактор вынул изо рта трубку, описал ею в воздухе замысловатую кривую. И добавил, рассмеявшись: – Во всяком случае – не резко отрицательный.

– Все теперь зависит, стало быть, от второго?

– Да. Но это не быстро делается. Загляните-ка к нам дней эдак через десять – пятнадцать.

«Старая песня, – подумал я уныло, – дней через десять – пятнадцать я уже буду вкалывать в тайге, в Саянах, толковать о поэзии с другими – с теми, кто бегает на четвереньках и машет хвостом…»

И, наскоро простившись, – ушел.

Провожать меня на вокзал пришли мать и Юра – мой двоюродный брат. На минуту отлучившись в буфет, мы выпили с ним – «по отходной». Здесь я вкратце рассказал Юре о последних моих злоключениях. И вспомнил странную фразу прокурора Никульшина. «Что она означает? – спросил я. – Как ты думаешь?» И Юра, подумав, сказал:

– В общем-то, нечто подобное я уже слышал. Сейчас действительно становится немного легче… И знаешь, почему?

– Ну?

– Потому, что Хозяин – почти уже не у дел…

– То есть как это, не у дел?

– Он болен, понимаешь? И с каждым днем ему все хуже. И в верхах, в связи с этим, царит растерянность. Там же ведь – много сложностей! Это вовсе не такой монолит, как принято считать. Старик был там – как шампур в шашлыке. А теперь шампур этот гнется, ломается… Ну и шашлычок тоже уже не прежний. Начинает сыпаться, становится зыбковат.

– Откуда ты это все знаешь?

– Мы, брат, здесь многое знаем! – сказал, сощурив глаз, Юра. – У меня есть друзья – журналисты из «Правды», из «Известий», они иногда рассказывают интересные вещи… Журналисты – народ пронырливый. Да, кстати! – спохватился он, что-то вспомнив и начав торопливо шарить в карманах. – В связи с тобой… Где-то в Сибири, на Ангаре, работает журналистом один парень. В общем, способный, недавно окончивший Литинститут. Так вот, есть к нему письмо. В письме этом речь идет о тебе! Написал его…

– Кто?

– Гриша Поженян. Поэт. Общий наш друг.

– А-а-а, – вспомнил я, – это тот одессит, которого я у тебя встречал! Такой с усиками, слегка приблатненный.

– Вот именно, – усмехнулся Юра. – Но поэт он хороший. И к тебе тоже хорошо относится. И дает в письме самые лестные рекомендации. И он просил передать тебе это письмецо. Поступай с ним как хочешь, как сочтешь нужным! Хочешь – отправь по почте, хочешь – явись по адресу сам… Во всяком случае, в Сибири у тебя, считай, уже есть зацепочка!

Юра говорил и одновременно шарил в карманах, искал письмо… В конце концов нашел. Сунул мне в руку плотный конверт. Я взял его. И вдруг рука моя дрогнула, ослабла.

Я смотрел в этот момент не на конверт, а поверх его, в окно буфета. Там, за окном, – мне внезапно почудилось, – мелькнул силуэт Наташи…

И, забыв обо всем, я скомкал письмо; не глядя, сунул куда-то в карман. И бросился к выходу, задевая столики, расшвыривая встречных.

Я выбежал на перрон и встал, озираясь. Вокзал гремел; он был насыщен звуками и движением. Ночная мгла не лежала здесь плотно, а рвалась и зыбилась, перемежаемая вспышками света, отблесками множества огней. И в этих огнях текли и крутились людские толпы. Они текли мимо меня, и я разглядывал их жадно и пристально. И искал в этом скопище одну только фигуру, одно лицо – с черной челочкой, чуть вздернутым носом и завитком над ухом, и переброшенной через плечо косой… Искал и не находил его. И понял, постояв у дверей буфета: Наташи нет. И не было. И не будет! Она уже не придет! И еще я понял – отчетливо, с мучительной ясностью: весь этот день, пока я ходил, улаживал дела, улыбался и выпивал, – я в действительности жил только ею одной, был как бы болен ею. Я постоянно помнил о ней и хотел ее, и ждал. Ждал – несмотря ни на что, забыв обо всех моих обидах, наивно веря в случайность, в счастливый возврат…

Может быть – позвонить? – мелькнула отчаянная мысль. Но куда? Куда? Дома ее ведь нет, она у родственников вместе с отцом. Да и как теперь звонить – после всего, что было сказано!

– Голову – по пуговицам! – услышал я вдруг. И обернулся на этот голос. И увидел знакомого алкоголика со скошенной челюстью. Он втолковывал старый этот анекдот какому-то новому клиенту. – По пуговицам… Ты понял? Так и поставили… А что поделаешь? В этом – вся наша жизнь.

– Старик, что случилось? – спросил, выходя из дверей, Юра. – У тебя такой вид…

– Ничего. – Я зажмурился, прикрыл глаза ладонью. – Ничего, сейчас пройдет. Эх, Юрка, ты не понимаешь!

– Н-да, признаться, – пробормотал он, – но все-таки… Извини… До отхода поезда осталось три минуты. А вот как раз и Елизавета Владимировна спешит – тоже беспокоится.

– Я уж решила было, ты захотел остаться, – сказала мать, приближаясь и озабоченно, с тревогой, глядя на меня. – Передумал ехать…

– Не беспокойся – уеду, – проговорил я хрипло. – Хотя, конечно, это нелегко. Послушай, а Наташа тебе, случайно, не звонила?

– Н-нет. А что?

– Да так, просто… А скажи-ка… У нее есть какие-то родственники – ты их не знаешь? Может быть – телефон?..

– Что-о? – протянула она. И сразу лицо ее напряглось; по нему прошло отражение какой-то сумрачной мысли. – Ты с ней, что ли, захотел снова повидаться? С этой… С этой…

Она запнулась, не справляясь с дыханием, подыскивая нужное слово. Но продолжить