Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава Страница 14

к мобилизации откликнулось относительно мало крестьян, а некоторые из них через несколько недель после объявления войны принялись бунтовать. В июле и августе мобилизованные и солдаты-резервисты, прибывавшие в пункты сбора по всей стране, сговаривались с родственниками и местными крестьянами, а потом нападали на полицейских и грабили магазины со спиртным и продовольствием. Мало того, что их посылали на фронт защищать некую «честь державы» (концепт столь абстрактный, что мало кто понимал его суть), так еще и отправляться на войну приходилось в трезвом виде, вопреки сложившейся традиции[132].

Один из крупнейших погромов произошел в Барнауле: несколько тысяч резервистов атаковали казенные здания, в том числе тюрьму и полицейский участок. Они разгромили и ограбили государственный винный склад, подожгли постройки на трех улицах и на целый день полностью захватили город. Мирные жители бежали. Только подразделениям регулярной армии, прибывшим на подмогу властям, удалось навести порядок. В результате волнений 112 человек были убиты, а 160 нарушителей арестованы. Похожие беспорядки вспыхнули в сорока трех губерниях. Погибло и было ранено свыше 500 бунтовщиков и около 100 стражей закона. Широкой общественности о происходящем не рассказывали[133].

Под гладью патриотической эйфории бурлила жажда насилия. Низшие слои населения были готовы при малейшей провокации броситься на любого врага, будь то немцы или просто люди с немецкими фамилиями, евреи или же чиновники, подозреваемые в измене.

Первая мировая война обнажила пропасть между новым веком, в который уже вступил весь мир, и старым, уходящим. Она стала первым вооруженным конфликтом, потребовавшим от стран полностью мобилизовать промышленный комплекс и перестроить экономику. На поле боя появлялись орудия, на тот момент знаменовавшие собой вершину технологического прогресса. Танки, самолеты, химическое оружие, подлодки – все они дебютировали во время сражений Первой мировой, отчего привычные военные стратегии тут же устарели. Когда пехота пользуется винтовками со скорострельностью 15 выстрелов в минуту и дальнобойностью 3 километра, от кавалерии нет никакого прока. Правда, танки того времени двигались медленно, и броня у них была не слишком прочной – они еще не стали главным оружием на поле боя, а значит, для быстрых маневров по-прежнему приходилось использовать конные войска, несмотря на их недостатки[134].

Такая война требовала серьезных преобразований в обществе. Экономику нужно было перевести на военные рельсы, чтобы запустить массовое производство вооружения. «Эта война, – пишет американский историк Лора Энгельштейн, – затронула все слои населения. От людей требовалась полная самоотдача, и это притом что государство считало любую гражданскую активность угрозой, а не ценным ресурсом»[135]. В конечном счете Россию уложили на лопатки, но не потому, что она была технологически отсталой по сравнению с противниками, а потому, что общество и государство не смогли справиться с напряжением, вызванным затянувшимся международным конфликтом. Перефразируя британского историка Нормана Стоуна, страна потерпела поражение, поскольку ввязалась в войну двадцатого века, оставаясь государством девятнадцатого.

Война выявила слабые места военно-политического устройства России. Театр военных действий растянулся от Балтийского моря до Минска и от Петрограда до Черного моря. Принятое в спешке положение «О полевом управлении войск в военное время» наделяло Верховного главнокомандующего неограниченной военной и гражданской властью в зоне активных боевых действий. Однако наладить взаимодействие между верховным командованием и правительством было трудно, так как полномочия Совета министров не распространялись на зону военной операции. Николай мог бы возглавить и военную, и гражданскую администрацию сам или же создать совет, который бы координировал усилия тыла и фронта вместо него, но не сделал этого[136].

Среди армейского командования возник неразрешимый конфликт. В нем столкнулись убежденные консерваторы, настаивавшие на важности фортификационных сооружений и кавалерии, которую возглавляли офицеры-дворяне, и сторонники модернизации, утверждавшие, что нужно делать ставку на пехоту и артиллерию. Раскол был как между полевыми командирами и Военным министерством, так и между Северо-Западным и Юго-Восточным фронтом. Верховный главнокомандующий Николай Николаевич (двоюродный дядя императора) разместил главное полевое управление – Ставку – в белорусских Барановичах, примерно в 300 километрах от линии фронта. Несмотря на репутацию вождя и прекрасного стратега, Николай Николаевич не отличался решительностью. Нельзя сказать, что на своем посту он был фигурой символической, но все командные решения доверял двум генералам, неспособным найти общий язык. Ярый ксенофоб начальник штаба Николай Янушкевич заведовал администрацией, а квартирмейстер Юрий Данилов – военными операциями[137].

Николай II никак не пытался уладить конфликты между военными: скорее всего, он не понимал, в чем причина разногласий. Те, кому император симпатизировал, даже самые бесталанные командиры, получали руководящие посты просто потому, что смогли ему угодить. Единственное исключение – назначение генерала Михаила Алексеева начальником штаба Ставки в 1915 г.[138] Он получил звание генерал-адъютанта, дававшее ему право обращаться к императору напрямую, без посредников.

В начале войны как враги, так и союзники не могли не учитывать Россию в своих планах. Например, немецкий генерал Альфред фон Шлиффен предполагал, что его страна не будет воевать на два фронта: сначала, до завершения мобилизации на русской территории, Германии предстояло расправиться с Францией, а потом напасть и на Россию. Французское же командование разработало План XVII с расчетом на то, что Россия атакует Германию, как только та вступит в войну. Российский Генеральный штаб собирался начать наступление с Австро-Венгрии, но под давлением союзников принял другое решение. Последовавший за этим провал задал тон всей кампании.

Как и предполагал План XVII, Россия начала наступление на Восточную Пруссию 21 июля, хотя в стране еще не завершилась мобилизация. За операцию отвечал главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта русский генерал польского происхождения Яков Жилинский, традиционалист и кавалерист, которому на тот момент исполнился шестьдесят один год[139]. Он хотел взять противника в клещи: 1-я армия под командованием генерала Павла фон Ренненкампфа, шестидесятилетнего дворянина балто-германских кровей, зашла бы с севера, а 2-я армия под предводительством генерала Александра Самсонова атаковала бы с юга. Так Жилинский рассчитывал уничтожить 8-ю армию Германии во главе с генералом Максимилианом фон Притвицем и вытеснить немецкие войска из Восточной Пруссии.

Наступательной операции России на Прусском направлении мешали «некомпетентное командование, сбои в коммуникации, проблемы с логистикой, недостаток продовольствия, вооружения и амуниции»[140]. Сначала Россия одержала победу при Гумбиннене, но вместо того, чтобы воспользоваться численным преимуществом и оттеснить отряды Притвица, скооперировавшись со 2-й армией Самсонова на юге, Ренненкампф опрометчиво пошел на укрепленный Кенигсберг. Начальник немецкого генштаба генерал Хельмут фон Мольтке отстранил Притвица и назначил командующими 8-й армией генерала Пауля фон Гинденбурга и его начальника штаба генерал-майора Эриха Людендорфа. Мольтке решил отойти от плана Шлиффена и послал подкрепление с Западного фронта.

Когда Гинденбург и Людендорф взяли командование на себя, успех