Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 139

В час ночи повторился приступ. «Жаловался, что ему жестко лежать, жаловался на тошноту, „маялся“ и первый раз в жизни сам попросил послать за доктором». Книппер постучалась к Льву Львовичу Рабенеку, проживавшего в соседней комнате, с просьбой вызвать доктора Шверера. Чехов сказал доктору: «Ich sterbe». Повторил по-русски: «Я умираю».

Доктор впрыснул камфору. Больному не стало лучше. Шепотом попросил Рабенека принести шампанское. Книппер придерживала мужа за талию. Чехов выпил бокал залпом. «Раздался странный звук, исходящий из его горла, что-то похожее, что происходит в водяном кране, когда в него попадает воздух, – заклокотало что-то». Чехов перелег на бок. Ольга Леонардовна легла вместе с ним. Доктор держал Чехова за руку. Рабенеку казалось, что это жест поддержки, утешения. Но Шверер считал пульс: «Все кончено, господин Чехов скончался. Будьте добры сказать об этом госпоже Чеховой».

Посмертная фотография Чехова. 1904 г.

Вдова тяжело приняла известие. Кричала, трясла доктора Шверера за лацканы пиджака. Свидетели смерти вспоминали черную огромную бабочку, метавшуюся по комнате и бившуюся о горячие лампочки. Только никто не мог вспомнить, влетела ли в комнату до смерти писателя или после. Затем наступил рассвет, запели птицы, в соседней церкви зазвучал орган. Они сидели на балконе – вдова писателя и студент Рабенек – и ни о чем не говорили. Чехов лежал на кровати с умиротворенным успокоенным лицом.

Вскоре пришел доктор приготовлять умершего. Хозяин гостиницы любезно разрешил оставить тело покойника на весь день в комнате. А потом, под покровом ночи, несли покойника, как бунинского господина из Сан-Франциско, в корзине для белья до часовни, чтобы не беспокоить печальным зрелищем других постояльцев гостиницы, чтобы не омрачить их души ничем, даже тенью печали.

Корзины были небольшие, торчали ноги. Несли легкое тело. Чехов писал приятелю о своей болезненной худобе: «Ноги тонкие, каких у меня никогда не было». Хозяин отеля «Зоммер», последнего пристанища Чехова, вспоминал, что Чехов производил впечатление сильно больного человека, но никто не догадывался, как близок конец.

Тело оставили в часовне до следующей ночи. А дальше поездом. Домой, в могилу. В вагоне для устриц. А ведь он неистово мечтал об Италии.

Хотел вернуться домой пароходом из Неаполя, Триеста, Марселя в какую-нибудь гавань, Ялту или Одессы. Он планировал это путешествие, справлялся в письмах (ему оставалась неделя жизни): «Дорогой Григорий Иванович, а я к Вам с просьбой. В какой день пароход выходит из Марселя и в каком часу, сколько дней идет до Одессы, в какой час дня или ночи приходит в Одессу, можно ли на нем иметь комфорт, например каюту для меня и для жены, хороший стол, чистоту… Умоляю Вас, напишите! Напишите также цену билетов».

«Милая Маша… мечтаю о том, чтобы выехать отсюда. Но куда? Хотел я в Италию на Комо, но там все разбежались от жары. Везде на юге Европы жарко. Я хотел проплыть от Триеста до Одессы на пароходе, но не знаю, насколько это теперь, в июне – июле, возможно. Может ли Жоржик справиться, какие там пароходы? Удобные ли? Долго ли тянутся остановки, хорош ли стол и проч. и проч.?»

Стремился домой. Хотел ехать в новом костюме. Заказал два летних костюма – белый в синюю полоску и синий в белую. Их привезли на следующий день после его смерти из Фрейбурга. И. А. Бунин вспоминал, что Чехов «много раз старательно, твердо говорил, что бессмертие, жизнь после смерти в какой бы то ни было форме – сущий вздор… Но потом несколько раз еще тверже говорил противоположное: „Ни в коем случае не можем мы исчезнуть после смерти. Бессмертие – факт“». Это – своеобразная микромодель подхода Чехова к таким явлениям, как смерть, жизнь, бессмертие. Он как бы допускает возможность двух противоположных решений.

* * *

А через две недели Чехов, или гроб с его останками, возвращался в Россию. По немецким законам, тело умершего от туберкулеза не разрешалось перевозить, а полагалось кремировать на месте. Ольге Леонардовне удалось уговорить власти и отправить гроб с телом писателя в вагоне-морозильнике для устриц. В этом вагоне и прибыло из Берлина в Петербург тело писателя, почти без всякой встречи по причине перепутанных телеграмм.

Так вышло, что Алексей Суворин был единственным официальным лицом, встречавшим писателя на родине. Он позаботился обо всем: панихиде, временном жилье для вдовы и об отправке вагона дальше в Москву. На платформе ждал священник с небольшим хором.

По воспоминаниям очевидцев, в ожидании поезда старик Суворин быстро ходил туда-сюда по перрону, опираясь на палку. Ругался, что до сих пор нет поезда. Он ни на что не обращал внимания и только ждал. Когда гроб с телом Чехова прибыл, Суворин рухнул на землю. Ему подали стул, и он еще какое-то время сидел на нем в молчании, ничего не видя вокруг.

На Николаевском вокзале. Вынос из вагона гроба с телом А. П. Чехова. Июль 1904 г.

И только на другой день, уже в Москве, огромные толпы народа, запрудившие всю вокзальную площадь, переполненные депутациями с венками и цветами станционные платформы подчеркнули для всех значительность потери. Встретить его на вокзал собрались средние русские люди, студенты и барышни, молодые дамы с заплаканными глазами, без генералов и полицеймейстеров, без промышленников и банкиров.

Борис Зайцев вспоминал то грустное чувство, с каким поддерживал гроб, когда выносили его с литераторами с Николаевского вокзала на площадь. Некоторое время несли на руках, потом поставили на катафалк. Толпа все-таки собралась порядочная. Когда шли по узенькой Домниковской улице, из подвального этажа высунулся в окошко на уровне тротуара портной с испитым и замученным лицом, спросил: «Генерала хоронят?» – «Нет, писателя». – «Пи-са-те-ля!» Путь был далекий, через всю Москву в Новодевичий монастырь, к захоронению отца Чехова, к Павлу Егоровичу. Этот день так и остался неким странствием, долгим, прощальным, но и светлым, как бы очищающим – само горе просветляло.

У Художественного театра служили литию. Были литии и в других местах. Все шло медленно, но выходило и торжественно. Солнце сияло, набежали потом тучки, брызнул дождь, несильный, скоро прошел. В Новодевичьем зелень блестела, перезванивали колокола. Ровно тридцать лет пролежал в могиле на кладбище Новодевичьего монастыря цинковый гроб, прибывший с германской границы. При похоронах его засыпали сначала свежей землей, а сверх земли великим