Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин Страница 135

Ирина Архипова, сама архитектор по первому образованию, – но до «некоего» Мазырина ей было, конечно, далеко – тоже задумала выстроить на своей даче терем-теремок (здесь русский дух, здесь Русью пахнет!). Но скоро только сказка сказывалась. Процесс «доставания» вагонки и бруса отнял у певицы немало времени и сил, видно, «добросовестных лесоторговцев» большевики всех извели. Постройка дачи была сродни восхождению на Эльбрус: чем выше нужен дом, тем более высокие кабинеты необходимо было открыть. Ленинскую премию или иной орденок было получить легче, чем разрешение на любую постройку, выходящую за рамки многочисленных запретов, – мансарду, террасу, второй этаж и т. д. Кажется, что советская власть только тем и занималась, что, оправдывая свое существование, изобретала всевозможные бюрократические инструкции, не позволявшие людям улучшать свою повседневную жизнь на той же даче: забор не выше метра, и только из сетки (а еще поди достань ее), каменный подвал нельзя, балкон – ни в коем случае. Измотанные издевательствами люди, преодолевшие эти глупые препоны, чувствовали себя героями, прожившими жизнь не зря.

Простого народа это не слишком касалось: откуда у него деньги-то, до зарплаты бы дотянуть! А вот народным артистам, понаездившимся по заграницам, где они своими глазами насмотрелись, как живут их коллеги-премьеры из Ла Скала и Опера-Гарнье, было что тратить. Им очень хотелось максимально приблизиться к уровню благосостояния Лучано Паваротти и Монсеррат Кабалье: чем мы хуже? Ирине Архиповой, в частности, понадобился гараж на даче, что категорически запрещалось. Просто ставить «Волгу» на дороге у своего забора ее не устраивало, оно и понятно: на огромном участке места было хоть отбавляй, это же не шесть соток для картошки. Никакие многочисленные связи не помогли Ирине Константиновне нарушить утвержденные еще Совнаркомом «нельзя» и «нельзя ни в коем случае». Пришлось подводить гараж под общую крышу, в итоге получилась как бы большая веранда с отдельным входом с улицы, а певица нашла повод вновь вспомнить те славные дни, когда она училась в Московском архитектурном институте.

Зато плотников, изготовивших чудесные резные наличники на окнах, искать не пришлось. Трезвые с утра и не успевшие пропить свой талант простые русские мужики, настоящие артисты своего дела, поняли Архипову так, как надо: «Константиновна, как делать-то, надысь: попроще или как полагается?» И сделали они все, как полагается, сопровождая процесс творчества местными идеоматическими выражениями, способными усилить любое, даже не очень сильное впечатление. Любо-дорого было посмотреть на получившуюся красоту, соседи обзавидовались. На даче «Константиновна» любила сажать цветы, например гладиолусы, один из сортов которых вывели в ее честь, а еще сирень – так назывался любимый романс на музыку Рахманинова. Сирени было много, но один куст был певице особенно дорог – Владислав Пьявко однажды привез его в подарок обожаемой супруге. Так торопился, что попал в аварию: машина перевернулась, но, к счастью, сирень и Пьявко не пострадали. О дачном отдыхе Ирины Архиповой ныне напоминает старая черно-белая фотография – певица со своей правнучкой летом на Николиной Горе.

Но не все солисты театра довольствовались лишь цветочками. Например, в Снегирях были и те, кто, отдыхая от спектаклей и репетиций, вовсю занимался сельским хозяйством, сажая картошку, помидоры, огурцы, редиску и укроп, разводя клубнику и крыжовник. Все это затем продавалось своим же соседям, не желающим гнуть спину на грядках, по рыночным ценам. Мария Максакова завела корову Бурку, предполагая поить парным молочком дочь Людочку – единственный свет в окошке при отсутствии законного мужа. Если дочку она кормила всем самым лучшим и вкусным, то чем утолить голод прожорливой скотины? С просьбой поделиться сеном певица смело обратилась прямо к министру сельского хозяйства товарищу Бенедиктову, он не смог отказать всенародно любимой Кармен. Сено дали. А первая деревянная дача Максаковой сгорела еще в войну, и решила она строить каменную. Стройка продолжалась бесконечные 12 лет, превратившись в бездонную бочку, поглощавшую все гастрольные гонорары певицы, вынужденной прирабатывать к пенсии, на которую ее раньше времени сплавил Большой театр.

Для советского человека строительство дачи нередко становилось делом всей жизни и предметом постоянных разговоров о ней, родимой, начиная с обсуждения фундамента и заканчивая проблемой с текущей крышей и иссякающим бюджетом. Таким образом, человек получал еще и вторую профессию – прораба, специалиста по строительству дачи. И все же подводных камней было не избежать. «Невозможно счесть всех жуликов, гревших руки у огня этого сооружения, – вспоминает Людмила Максакова. – С одной стороны, мамина дальновидность: дача для дочки, потом для внуков. С другой стороны, полнейшая практическая неприспособленность и доверие к людям, совершенно доверия не заслуживающим. Начиная с архитектора (согласно его проекту в двери, например, входить можно было только боком, и то с трудом) и кончая всякими работягами – умельцами, якобы хорошими и честными, на деле жуликами, ничего не умевшими, кроме как вымогать деньги». Жульничество – это тоже наша какая-то непременная черта, и не только советская.

Зарабатывая деньги на дачу (и жуликов), Максакова не успевала отдыхать в Снегирях. Урывками приезжая с изнурительных гастролей по Уралу, она вновь собирала чемодан в длительное турне по колхозным клубам и домам культуры Дальнего Востока. А Людочка все это время жила в так называемом курятнике – временной сторожке, сбитой из деревянных щитов, оставшихся от американского ленд-лиза, видя маму по праздникам: «В одной комнатушке с печкой и терраской жили бабушка, я, двоюродные сестра и брат, Марианна Францевна – француженка, Клава, помогавшая нам по хозяйству, а на чердаке – певец из Астрахани Ястребов, каждый день начинавший с громкого “Ку-ка-ре-ку”. Как все мы умещались, непонятно, но жили шумно и весело. А маме, конечно, нужен был отдых, и она приезжала только посмотреть на меня. На столе появлялась коробка с нежным, мягким зефиром, все затихали, замирали и благоговейно таращили на маму глаза. Она на меня никогда не сердилась, не повышала голоса, но я, видя ее редко, очень стеснялась и смущалась». Похожих историй подросшие снегиревские дети Большого театра могли бы рассказать немало.

Построив, наконец, дачу, угробив здоровье, получив от государства и Большого театра памятную медаль к столетию Ленина, Мария Петровна тихо скончалась в августе 1974 года. Прощались с ней в ЦДРИ на Пушечной улице, ибо в Большом театре сезон еще не открылся. Народу пришла тьма – очередь к Кармен тянулась от «Детского мира»… Судьба трех поколений Максаковых очень характерна и показательна, если заводить речь о так называемой непростой доле русской женщины в условиях победившего социализма и последующей перестройки с перестрелкой. Словно какое-то проклятие висит над