Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 134

«Меня разбудило ощущение близкой опасности. Я открыл глаза. Комната была полна белым ослепительным сиянием, которое мгновенно исчезло, чтобы через секунду вновь появиться. Вокруг дома свирепствовала буря. Озверевшие серые огромные тучи лезли друг на друга, изрыгая огонь и грохот. Березы в саду, согнувшись, выли от боли, поражаемые косым дождем, который от молний казался стеклянным. От вихря и грома дом так сильно дрожал, что за вздувшимися обоями осыпалась штукатурка. И вдруг сквозь грохот разрушавшегося неба я услышал протяжный, мычащий стон… Ухо, приложенное к стене, за которой был Чехов, подтвердило мою догадку… Стон повторился – мучительный, почти нечеловеческий, оборвавшийся не то рвотой, не то рыданьем.

Мне показалось, что Чехов умирает и что если он умрет, то это по моей вине. Себя не помня, как был, в одной рубашке и босиком, я бросился через столовую к комнате Чехова. У дверей я еще раз прислушался, стуча зубами. Как это часто бывает в минуты ее наивысшего напряжения, гроза вдруг на мгновение остановилась. В доме стало тихо и страшно… И в этой тишине явственно были слышны сдавленные стоны, кашель и какое-то бульканье. Я распахнул дверь и шепотом окликнул Чехова:

– Антон Павлович!

На тумбочке у кровати догорала оплывшая свеча. Чехов лежал на боку, среди сбитых простынь, судорожно скорчившись и вытянув за кран кровати длинную с кадыком шею. Все его тело содрогалось от кашля… И от каждого толчка из его широко открытого рта в синюю эмалированную плевательницу, как жидкость из опрокинутой вертикально бутылки, выхаркивалась кровь…

За шумом начавшейся опять грозы Чехов меня не заметил. Я еще раз назвал его по имени. Чехов отвалился навзничь, на подушки и, обтирая платком окровавленные усы и бороду, медленно в темноте нащупывал меня взглядом. И тут я в желтом стеариновом свете огарка впервые увидел его глаза без пенсне. Они были большие и беспомощные, как у ребенка, с желтоватыми от желчи белками, подернутые влагой слез… Он тихо, с трудом проговорил:

– Я мешаю… вам спать… простите… голубчик…

Ослепительный взмах за окном, и сейчас же за ним страшный удар по железной крыше заглушил его слова. Я видел только, как под слипшимися от крови усами беззвучно шевелились его губы…»

На следующий день Савва, бросив ревизовать имение, увез больного Чехова в Пермь.

71. Врачебная ошибка

Из Перми больной, разбитый и слабый Чехов в письмах к А. М. Горькому и своей матери, несмотря ни на что, рапортует: «Все благополучно. Я здоров». Он не любил жаловаться. То же и в письме к Л. В. Средину 4 июля 1902 года из Москвы: «Я уезжал на Волгу и Каму, был в Перми, в Усолье. Путешествие мое было ничего себе… и если бы не жара в Пермской губ., то все было бы великолепно».

После возвращения из Перми Чехов провел пять недель на даче К. С. Станиславского в Любимовке под Москвой. Отдых в Любимовке заметно помог писателю. В сентябрьском письме Чехова Ольге Книппер из Ялты мы читаем:

«Вчера был у меня Альтшуллер, смотрел меня в первый раз за эту осень… Он нашел, что здравие мое значительно поправилось… Он даже разрешил мне ехать в Москву – так стало хорошо!.. Он говорит, что это помог мне креозот и то, что я зиму провел в Ялте, а я говорю, что помог мне – это отдых в Любимовке. Не знаю, кто прав» (22 сентября 1902 г.).

12 октября 1902 года Чехов снова уезжает в Москву. «Здоровье мое, – пишет он из Москвы журналисту В. С. Миролюбову, – очень поправилось, чувствую я себя прекрасно и потому бежал из теплых краев».

Тут хочется поделиться еще одним интересным моментом в исследованиях вышеупомянутого доктора Е. Б. Меве – это его размышления о пользе или же вреде пребывания писателя в Ялте. И его заключение о врачебной ошибке.

Прежде всего удивил его тот факт, что состояние уже тяжело больного Чехова улучшилось во время его пребывания в подмосковной Любимовке. Во второй половине ноября писатель возвращается в Ялту и… опять тоска по Москве… и снова обострение процесса. Так кончился нелегкий для писателя 1902 год. 1903 год начался острым правосторонним плевритом, уложившим его надолго в постель. Только к концу января, «после долгого заточения», писатель вышел на ялтинскую набережную. Но ходить ему уже было трудно. «Теперь с каждым годом я устаю все больше и больше. Пишу рассказ, но медленно, через час по столовой ложке» (Чехов – Книппер, 30 января 1903 г.).

Чехова в это время особенно мучил «катар кишок», о чем он упоминает во многих письмах. Доктор Меве полагает, что это было проявление кишечного туберкулеза. А это очень серьезное осложнение, которое, как правило, приводило пациентов к гибели. Об этом зловещем осложнении Чехову не говорил никто из лечивших его врачей. Об этом не писал и он сам ни в одном из своих писем.

Зима 1903 года была очень печальной. Чехов старался прятать свою тоску, но не всегда это ему удавалось. «Время идет быстро, очень быстро! Борода у меня стала совсем седая, и ничего мне не хочется. Чувствую, – пишет он жене, – что жизнь приятна, а временами неприятна – и на сем я остановился и не иду дальше. Твоя свинка с тремя поросятами на спине стоит у меня перед глазами, стоят слоны черные и белые – и так каждый день» (7 февраля 1903 г.).

Наступила ялтинская весна. Все цветет. Чехов начинает выходить в город, но тяжкая зима оставила свой след. Одышка стала сильнее, он очень исхудал. «Вероятно, я очень изменился за зиму, – пишет он 14 марта жене, – потому что все встречные поглядывают сочувственно и говорят разные слова…»

Чехов снова собирается в Москву, в его вынужденной ялтинской «ссылке» это всегда было большой радостью. Перед отъездом к нему пришел проститься В. В. Вересаев. Чехов радостно укладывался, говорил о предстоящей встрече с женой и о милой ему Москве. «О Москве, – вспоминает Вересаев, – он говорил, как школьник о родном городе, куда едет на каникулы; а на лбу лежала темная тень обреченности. Как врач, он понимал, что дела его очень плохи» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1954).

В Москве Ольга Книппер в ожидании его приезда сняла новую квартиру. «Есть своя комната, – радовался писатель, – это очень важно… Но вот беда: подниматься по лестнице! А у меня в этом году одышка. Ну, да ничего, как-нибудь взберусь».

24 апреля 1903 года Чехов приехал в Москву. На следующий день он писал А. С. Суворину: «Зимой