Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин Страница 130

театре, я неукоснительно соблюдал режим солиста оркестра. Утреннее занятие в день ответственного спектакля было легкое и непродолжительное по времени, примерно полчаса, потому что всю подготовку я проделывал за день-два до спектакля. В день спектакля – маленькая прогулка, непоздний обед без острого, соленого и, разумеется, без выпивки, с обязательным дневным отдыхом и желательно с коротким сном. Этот элементарный режим позволял быть внимательным и собранным на спектакле».

Дополняет образ артиста, готовившегося к спектаклю, Анна Козловская: «Все домашние служили Его величеству голосу! Нас с сестрой постоянно одергивали то мама, то бабушка: “Тише! Папа репетирует! У папы концерт!” Целый день перед спектаклем он молчал – берег голос». Козловского можно назвать рабом режима, и это не будет преувеличением. Зная толк в развлечениях и в вине, Иван Семенович знал и меру, когда остановиться, а главными своими врагами считал сквозняки и простуду. Никогда не пил и не ел ничего холодного и не выскакивал после спектакля на улицу, а если и выходил, то в своем знаменитом красном шарфе, через который и общался с миром («Верхнее “ре” третьей октавы должно звучать во что бы то ни стало!»). Зато голос сохранил до самых преклонных лет. Да, недаром бытует анекдот: «Милая, извини, сегодня я ночую на диване, а не в спальне: у меня через месяц “Отелло”!»

С тишины начинался и каждый день Людочки Максаковой: «Все домашние ходят на цыпочках: мама спит. Мы существовали в разных “часовых поясах”, детское утро раннее, а мама спала до одиннадцати-двенадцати, ведь ее спектакли начинались в восемь вечера, заканчивались в двенадцать ночи, после них всегда шел разбор с двумя-тремя очень близкими друзьями и сестрой, подробный анализ каждой фразы, ноты. Так всю жизнь. Никакие медные трубы: похвалы, восторги, слава – не могли отвлечь маму от сути, от главного. Как я сегодня звучу, играю? Звук – это первое и безусловное. Безупречному звуку посвящались утренние занятия, ежедневно три-четыре часа».

Столь пристальное внимание к себе, своему голосу («чтобы душа пела!»), своему таланту освобождало артистов от многих хлопот по дому, которые с готовностью брали на себя их близкие и друзья, поклонники. И потому порой в своей повседневной жизни артисты Большого театра были оторваны от реальности, не зная, как открыть холодильник (и это не шутка), не говоря уже о том, чтобы пожарить яичницу. Правда, Мария Максакова могла, если надо, и прибить гвоздь. Тем не менее «дистанция огромного размера» все равно прослеживалась. Людмила Максакова с юмором описывает разговор своей матушки с кем-то из соседей, встреченных, например, у подъезда: «При встрече все интересовались: ну, куда же ваша Людмилочка поступила? И мама говорила, что она поступила в Щукинское училище при Театре Вахтангова.

– А… к Рубену?

– Да нет, какой Рубен, в училище.

– А… в студию, а к кому же?

– Да такой черный, с такими глазами…

– К Жене Вахтангову? Подожди, он же умер…»

В итоге выяснялось, что «черный с глазами» – это Владимир Этуш. Разговор этот происходил уже спустя лет сорок после смерти Вахтангова. И смешно, и грустно. Они жили, словно читали вчерашнюю газету. И самое главное, что газету свежую открывать не хотели – им было неинтересно. И еще – они были какими-то неделовыми, без хватки, так присущей сегодня многим небесталанным творческим людям, не слезающим с экранов телевизоров. Смотришь порой и диву даешься: и здесь он выступает, и тут, и фестиваль у него свой, и театр, и уже народный артист, и лауреат, и даже доверенное лицо на выборах. А творчеством-то когда занимается? А на творчество времени не остается… И душа у него давно уже не поет, а вот денег много.

Людмила Максакова отчетливо запомнила своего соседа Ивана Семеновича Козловского – «ангела-хранителя» дома в Брюсовом переулке – «всегда стоявшего вечером у подъезда в серой шапочке и калошах, в пальто, подпоясанном клетчатым кушаком, и обмотанного таким же шарфом, очень величественного и элегантного. По утрам он совершал обход дома и крестил все мемориальные доски, приговаривая: “Это все мои учителя, царствие им небесное”». А вот и другие персонажи. Надежда Андреевна Обухова со свитой: «Впереди она сама в какой-то немыслимой чалме и в лиловом салопе, а за ней остальные». Нежданова – «уже очень располневшая, но всегда жизнерадостная. Слышу голос мамы: “Сейчас говорила с Антониной Васильевной по телефону, спрашиваю, что делает, а она в ответ: по радио такую музыку прелестную передают, я танцую”. Это в восемьдесят-то лет! Николай Семенович Голованов – страстный, энергичный; рисовал себе брови черным карандашом, причем одна бровь ложилась точно, другая поперек. Елена Климентьевна Катульская – большие близорукие глаза за стеклами очков; ее муж, библиофил, у него редчайшая библиотека, и, когда я болею, мне разрешается попросить у Антона Осиповича книгу. И вот оно, счастье, – получаю от него сказки Андерсена в синем кожаном переплете с золотым обрезом, картинки закрыты тончайшей папиросной бумагой, подуешь – и открываются чудеса… Поскольку я сама была еще маленькая, мне они казались глубочайшими стариками, представлялись какими-то таинственными, загадочными небожителями». Патриархальность повседневной жизни в Головановском доме распространялась и на праздники, которые отмечали по-старому, чинно и благородно: на Святки ряженые соседи ходили по квартирам, пели колядки, дарили подарки со значением[97].

Если другие жители дома лишь рядились в аристократов, то Надежда Андреевна Обухова была дворянкой по происхождению, внучатой племянницей поэта Евгения Баратынского и племянницей управляющего Конторой императорских театров. По ночам к Обуховой приходили мужчины, репетировать – скрипач Николай Шереметев и пианист Матвей Сахаров. По-другому она не могла: ничего не поделаешь, все тот же режим, выработанный годами! Как-то Козловский, среди ночи услышав за стеной пение своей известной соседки, надел концертный костюм, нацепив неизменную бабочку, и позвонил в ее квартиру. Репетиции продолжились. Иван Семенович расценивал эти ночные концерты как «некое таинство, когда от соприкосновения с незаурядным талантом словно вырастаешь сам, становишься духовно богаче». В процессе ночного музицирования родился дуэт с исполнением романса «Ночи безумные…», попавший на кинопленку. Обухова и Козловский были соседями еще до переезда в Брюсов, когда они жили в бывшем доме артистов императорских театров.

Вот почему так важна шумоизоляция в квартире – чтобы артист смог поспать, спокойно настроиться на спектакль, а еще чтобы своими репетициями и «таинствами» не помешать коллегам, у каждого из которых свой метод выучивания ролей и партий. Но ведь наша книга не только о роскошных квартирах солистов Большого театра. Далеко не все из них жили в комфортных условиях с шумоизоляцией. И таких примеров – масса. Например, знаменитый скрипач-орденоносец Дмитрий Цыганов, не раз выступавший